Сказки в суфийском обучении - Идрис Шах

Услышав столь мудрое решение, правитель радостно захлопал в ладоши и распорядился, чтобы арку тут же вывезли на эшафот. Но только подданные кинулись исполнять волю монарха, как тут кто-то из королевских советников заметил, что арка сия есть нечто такое, что прикасалось к августейшей монаршей голове, и посему не может быть осквернена веревкой палача.

И надо же случиться такому несчастью, что в эту самую минуту, совершенно истощенный от столь немыслимого для его лет напряжения, наимудрейший испустил дух, и, чтобы выбраться из нового затруднения, собравшиеся уже не могли прибегнуть к помощи его мудрости. Тут знатоки законов не ударили в грязь лицом и объявили, что нижняя часть арки, которая до августейшей особы не касалась, может быть повешена за проступок всей арки.

Но когда палач попытался засунуть арку в петлю, оказалось, что веревка коротковата. Вызвали вязальщика веревок, но он, не долго думая, взвалил вину на плотников, сказав, что это не веревка коротка, а виселица слишком высока.

– Толпа ропщет, – забеспокоился монарх, – надо бы поскорее решать, кого вешать. А уж рассмотрение более тонких вопросов, таких, как виновность, подождет до лучших времен.

С удивительной быстротой перемерили всех жителей города, но оказалось, что лишь один человек, среди всех остальных, был достаточно высоким для этой виселицы. И это был ни кто иной, как сам король. Так велика была радость толпы нашедшемуся-таки подходящему человеку, что правителю ничего не оставалось, кроме как смириться со своей участью, и… его повесили.

– Слава Богу, хоть одного удалось сыскать, – облегченно вздохнул Первый Министр, – а то ведь, не утихомирь мы этот сброд, они, чего доброго, не постеснялись бы и саму Корону осквернить!

Но тут возникли серьезные вопросы, ибо в ту же секунду все осознали, что правитель-то мертв!

– В согласии с обычаями нашей земли, – выкрикивали на улицах глашатаи, – первый же человек, вошедший в городские ворота, должен будет назвать имя нашего будущего повелителя!

Не успели еще смолкнуть голоса глашатаев, а в ворота города уже входил человек. И кто бы вы думали это был?

Идиот! Да, да, это был идиот, и он, как вы догадались, ничем не был похож на тех разумных граждан, с коими мы уже познакомились. Поэтому, когда его спросили, кому надлежит стать правителем, он ни секунды не мешкая, ответил: «Дыня». А сказал он так потому лишь, что ни о чем другом никогда и не думал, ведь больше всего на свете он любил именно дыни и на любой вопрос отвечал – «дыня».

Так вот и случилось, что самая обыкновенная дыня была коронована со всеми приличествующими этому событию церемониями.

Было это много-много лет назад. Но и по сей день, когда путники деликатно, чтобы не обидеть кого-либо, спрашивают жителей той земли, отчего их король так похож на дыню, больше даже, чем на человека, те отвечают:

– Его Величеству по праву свободного выбора, видимо, очень нравится быть дыней. И мы, конечно же, не будем мешать ему оставаться дыней до тех пор, пока он не объявит о своей новой прихоти. В нашей стране он может быть кем пожелает. И покуда Его Величество не вмешивается в нашу жизнь, нас это вполне устраивает.

11

Награда и наказание

С самого детства человеческие существа автоматизируются посредством награды и наказания, угрозы наказания и обещания награды. В некоторых людях такого рода обусловленность сидит не очень глубоко.

Но здесь речь пойдет не о них, а о тех, кто в большинстве.

В натаскивании человека наказание и награда могут проявляться как угроза наказания и обещание награды – кнут и пряник остаются таковыми независимо от того, фактические они или теоретические.

Для практических целей можно сказать, что все системы человеческого воспитания зависят от этих двух факторов. Некоторые религиозные институты тоже на них опираются и приводят их в действие с помощью постоянного внушения. Людям предлагается размышлять об удовольствиях, которые могут ожидать их в будущем, а так же о муках, которые постигнут их, если они преступят некоторые законы.

По сути, все законы зиждятся на угрозе физической или ментальной расправы, они зависят от существования определенных механизмов, таких как тюремное заключение, оно же, в свою очередь, опирается на фактор власти, которую определенные общественные институты эффективно используют по отношению к индивидуумам, тогда как само общество в целом внедряет и поддерживает моральную и этическую обработку своих членов. Иногда это называется обучением или натаскиванием – когда людям прививают чувство тревоги, после чего, посредством эмоциональных техник дают испытать удовольствие.

Поскольку человека с самого детства проводят через подобные процедуры, он подсознательно культивирует в себе чувство, что все они – сущностно необходимы в том смысле, что без них он никогда не сможет обойтись.

Разумеется, он принял инструмент за цель. Из-за того, что он натренирован уклоняться от боли в сторону одобрения или награды, а также подчиняться авторитарной силе или указаниям, ему трудно представить себе существование независимой морали или подлинной этики, основанных на том, что мы называем конструктивностью и деструктивностью. В результате, если вы соберете группу людей и не предложите им никаких указаний, они начнут терять свою обусловленность к подчинению и им придется самим решать для себя, чего они должны избегать и к чему стремиться, потому что внушения, прежде определявшие их действия, ничем больше не подкрепляются.

Провести такой эксперимент сравнительно легко. Если вы пригласите этих людей поработать над каким-то проектом в организации, не использующей ограничительных мер, то вскоре обнаружите, что они, вместо поисков одобрения и несуществующих инструкций, начнут искать более личного удовлетворения. Это станет заменой того бремени, которое они несли прежде.

Но, к сожалению, замена эта будет в полном объеме выражать их личностные особенности. Иными словами, та часть их характера, которая теперь стала бездействующей, на самом деле, и не имела отношение к их личности, она зиждилась на принудительной силе или тех возможностях извне, которыми располагал некий человек, какой-то институт или специфическая система правил.

Как следствие, такое положение дел редко побуждает человека задаться, например, следующим вопросом: «А вовлечен ли я в выполнение какой-то полезной функции или чего-то очевидно конструктивного для своей группы или общественного института?» Вместо того, чтобы спросить самого себя об этом, он будет взращивать в себе определенные черты самоутверждения.

Эти черты пышно расцветут в нем, но не в результате морально-этических учений или дисциплины. Истинная природа подобных учений или дисциплины