Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
"Вся эта плоть, вся эта жизнь, которая поразительно схожа с моей, целиком и полностью — моя. Она, эта женщина, — это я сам, которого я наконец повстречал, приветствовал и узнал. Радость. Радость быть наконец в согласии с собою. "И сотворил Бог человека по образу и подобию Своему... мужчину и женщину сотворил их", — говорится в Писании.
Приносить в дар и в дар получать не одно только тело, но вместе с телом и душу. Осуществление этой двойной потребности — великое таинство. Вот оно в чем, это таинство: она жена моя, я ее муж. Нет ничего, кроме этого, ни до, ни после. К несчастью, Дора уже была замужем за другим, и молния таинства уже была востребована и воплощена.
И все-таки для души было поистине чудом, когда Дора стаскивала через большие прямые плечи узкое платье и ее длинные ноги слегка вибрировали, как два гибких копья, что с размаху воткнуты в пол. А где-то вверху, будто на взлетевшем ввысь стройном жезле, нежно змеилось двойное переплетение рук. Вот, словно легкая упряжь, снимается пояс. И соскользнувшая с плеч сорочка теперь уже только лоскут вокруг поясницы. И обнажен атлетический торс, на котором с большим мастерством аккуратно уложены материнские груди (у Доры двое детей). Обнаженная Дора вызывала в памяти Жиля наивысшую отраду мужчин — дорическую красоту. Нет, она не мертва, эта великая дорическая раса, расцветающая особенно ярко и нежно, когда ее разлучают с Севером и переносят в умеренный климат, в котором она раскрывается и утончается. Жиль притрагивался отточенными нетерпением пальцами к этому чистому и цельному веществу, к этому теплому, усеянному золотистыми блестками мрамору, который так упоительно поддается ваянию.
— Что ты делала вчера вечером? — спросил растянувшийся на животе Жиль, приподнимаясь на локте.
— Мы ушли из дому с Жаклин де Бюре, ее мужем и еще одной парой, я не разобрала их фамилию.
— Но ведь ты не собиралась выходить.
— Все решилось в последнюю минуту.
Дора с тревогой глядела на Жиля; ей были знакомы эти внезапные перепады настроения, когда душа, всего мгновенье назад совершенно свободная, словно вдруг попадала в некий социальный капкан.
— Почему ты вчера не сказала, что собираешься выйти в город вместе с этими Бюре?
— Потому что вчера я еще ничего не знала. Когда Перси вернулся, он объявил, что договорился об этом по телефону — на службе, из своего кабинета.
Жиль устремил на Дору холодный подозрительный взгляд.
— Ты мне веришь? — спросила она нежным и умоляющим голосом.
— Неважно, вопрос вовсе не в этом.
— А в чем же?
Ее тон показывал, что она начинает бояться. Боялась она не за себя, а за Жиля, — боялась тех вспышек злобы, на которые его может толкнуть ревность. Внезапно взгляд Жиля потеплел, в нем светилась теперь одна лишь мольба.
— Послушай, теперь, когда мы наконец вместе, ты можешь сказать мне всю правду. На первых порах ты должна была защищаться, но сейчас...
Он полагал, что его недоверие должно казаться ей вполне законным, так же как он готов был считать естественным ее недоверие к нему: разыскания, к которым ревность вынуждает одного из любовников, представлялись ему только подспорьем, побуждающим другого щедро открыться, безоглядно отдаться партнеру.
— Ты считаешь, что Бюре был моим любовником? Нет, я сразу полюбила тебя и сразу захотела сказать тебе правду. До тебя у меня любовников не было.
Жиль, в котором еще не угасла боль от множества мелких обманов, пережитых за прежние годы, слушал Дору и не знал, должен ли он верить ее словам. Он вдруг ощутил себя бесконечно далеким от сакраментального толкования их союза. Сейчас он думал о том, что здесь, в этой постели, она может только лишь лгать, вся — клубок животных инстинктов, вся — воплощение дикости и стихии. Разве что обольстившая ее человеческая красота не позволит ей больше лгать. Под влияньем любви становится ли она более животной или более человечной?
И вообще, кто она? Он ничего об этом не знал. Познание самки, обладание ею не давало ему гарантий, что он познает женщину. До их встречи была ли она и впрямь пуританкой, чья жизнь проходила уныло, в тупом подчиненье канонам, пуританкой, которую внезапно вдруг оживили, как об этом она повествует в своей красивой легенде? А может, она пробудилась и давно жила, сохраняя лишь обличье пуританки? Были ли у нее любовники, когда она жила с мужем в Париже? Имелись ли они у нее раньше, в Америке? Его неотвязно преследовал, приводил в панику разраставшийся до грандиозных размеров образ Доры, извивающейся в когтях наслаждения. Его ужасала невероятная мощь выпущенной им на волю стихии. В этой ревности была изрядная доля смирения.
— Но Бюре тебя страстно желал, ты сама мне призналась. Он и сейчас тебя хочет.
— Сейчас? Нет.
— Почему?
— Он смирился.
— Это невозможно! — вскричал с горячностью Жиль.
Он был не в состоянии вообразить, чтобы кто-нибудь мог от нее отказаться. В этом крике прозвучала такая страсть, что Дора смутилась. Жиль с испугом увидал, что его восклицание вызвало в ней угрызения совести.
— Но он меня все еще любит.
— А!
Жиль был сам поражен, насколько буднично прозвучало у него это "А!" Как часто терзала его ревность и в прежние времена! Сколько раз любовная лихорадка захватывала, казалось, все его существо, а потом исчезала, не отставив даже и следа! Сколько раз он закатывал своим любовницам сцены, подобные этой! Правда, тогда у него было хотя бы то извинение, что его сердце не знало , любви. Но сегодня...
Видя его таким понурым и тревожным, Дора тоже спросила себя, кто же он. Но, однако, добавила:
— Он знает, что между мной и другими мужчинами существуют какие-то отношения, он признает себя побежденным, но ...
— Но?
— Он еще надеется.
Жиль уловил в этом признании нотку фатовства. Почему никогда не говорят о фатовстве женщин? Но он постарался отогнать от себя иронию. Воспламененный любовью, он больше не хотел иронии в своей жизни.
— Ты все время с ним танцуешь.
— Что за вздор!
Странное дело, при всей своей любви к женщинам, Жиль плохо танцевал.
