Жиль - Пьер Дрие ла Рошель
У выходя из мэрии все поспешно ретировались. Жиль остался наедине со своей жертвой.
Тогда-то, на тротуаре перед дверьми мэрии, куда большими группами валом валили мелкие буржуа, приглашенные на следующую церемонию, Мириам сказала ему:
— Через полгода мы разведемся.
Жиль опешил. Значит, она уже и сама к этому пришла? Значит, она успела уже пройти большой отрезок дороги, по которой он только еще намеревался заставить ее пройти? Или просто вдруг ощутила грядущие последствия этого маскарада? Или, быть может, чтение наполеоновского кодекса, иссушающее мозги, внезапно поразило ее воображение? И как она себе представляет, что должно между ними сейчас произойти?
Что произойдет сейчас между ними? Вот он сидит здесь, в спальном вагоне, вдвоем со своей женой. Все-таки ехать в спальном вагоне было очень приятно. Он оглядывал свои новые чемоданы, их добротную кожу. И мчаться на юг в самый разгар войны — уже в этом одном было изысканное наслаждение. Расценивающий и исполненный ненависти взгляд, которым обжег его контролер, явился истинным свадебным благословением.
Что же между ними произойдет? Впрочем, его беспокойство не обрело еще четких очертаний. Срок платежа был пока еще отодвинут. Несколько дней назад он как бы между прочим сказал:
— Брачная ночь — затея для дураков.
Уже основательно вышколенная Мириам посмотрела на него с упреком, давая понять, что она никогда ничего не ждала от подобного ритуала. Он ужаснулся этому предрассудку, потому что все предрассудки, из которых она непрерывно черпала оправдание ему, были для него ненавистны. Расхрабрившись, он раздраженно добавил:
— Да, это надо делать намного раньше... или намного позже.
Он больше не мог ничего прочесть на ее лице. Неужели она становилась для него загадкой?
Время шло, и у Жиля сжималось сердце. Теперь каждый жест его наполнялся глубоким смыслом, который было уже невозможно изменить. Он не мог заставить себя ее обнять, казалось, что оцепенение уже никогда его не отпустит, оно становилось гибельным и невыносимо жестоким. Он больше не осмеливался смотреть на нее, не осмеливался с ней говорить, не осмеливался молчать. Все звучало фальшиво; закурить сигарету значило прибегнуть к жалкому обману.
Ужин прошел как заупокойный обряд; Жилю казалось, что они встретились в последний раз, перед тем как похоронить свое неудавшееся приключение. Ему даже не захотелось выпить. Он с ностальгией вспоминал вечера в Париже, вспоминал те восхитительные мгновения, когда на часах бьет семь, и ты совершенно свободен, ты волен выбрать любое из тысячи удовольствий, и когда ты с радостью принимаешь опьянение как шальную и многоречивую спутницу.
После ужина отчаянная тревога охватила его в ту минуту, когда ему надо было раздеться перед Мириам, которая тем временем уже разделась и легла. Убить живое существо — в конечном счете это пустяк, но отнять у живого существа надежду... Ибо у Мириам еще сохранилась надежда, она вся была сплошною надеждой.
А у него вдруг не осталось надежды. Перед ним больше не было будущего. Он не сможет больше ничему радоваться. Будет лишь постоянно с нею бороться, отстаивая свое время, свои мысли, свое тело. А когда он будет вдали от нее, его неотступно будет преследовать мысль, что она его ждет, еще на что-то надеясь. Ненавидеть ее... Сможет ли он ее возненавидеть? Увы, сейчас даже это средство для него недоступно. В ту минуту, когда ему потребовалось совершить преступление, его охватила ужасная слабость. Сейчас ему снова захотелось свалить с себя тяжкое бремя преступления, хотелось разбавить его в большой дозе искренности, а верней, полуискренности, которая хуже любой лжи.
Полуодетый, он рухнул на диван с Мириам, и даже не прижал ее к себе, а прижался к ней сам. Нервы у него были напряжены до предела, он был готов разрыдаться. От ужаса она совсем потеряла голову, ей казалось, что она стремительно катится в пропасть, где величайшее счастье и величайшее несчастье обрушиваются на нее сплошными потоками, перемешиваясь между собой; она чувствовала, как он дрожит, как он испуган и жалок. Ей сейчас было стыдно, стыдно себя самой; она ведь сама этого хотела, она превратила себя в соучастницу злодеяния. Мириам знала, что он ее не любит; теперь она ясно представляла себе, какому огромному был он подвергнут соблазну, как легко он этому соблазну поддался и как потом он дрожал, впервые ощутив, что измаран будущим преступлением и что соприкоснулся с непоправимым. Она знала, как быстро привык он к деньгам, к роскоши, как отождествил он себя с неким выдуманным персонажем, находя в этом облегчение лишь тогда, когда усиленно нагнетал в своем двойнике иронию и цинизм, доводя их до крайности.
Конечно, он в гораздо большей степени, чем она, был создан для денег, для удовольствий, для того, чтобы очаровывать и пленять. В тоже время
все эти вещи оказывались бесконечно далекими от него, если их назначением было как-то его ограничить, ввести его жизнь в какие-то жесткие рамки. Она была его соучастницей, она тоже творила зло — и в нем, и в себе. Вконец обессиленная от желания и испуга, она обняла его слабеющими руками и прошептала:
— Спите.
Он и так уже спал, ибо днем успел попрощаться с австриячкой.
XVII
Жиль пришел в полный восторг. До сих пор он никогда не был на юге. Весь этот мавританский берег еще пребывал в первозданном виде, сверкал естественными красками и благоухал натуральными запахами. Узкая дорога вилась вокру:: маленьких бухт, которые точно окна приоткрывались в густых зарослях зелени. Стволы и ветви приморских сосен прихотливо закручивали в спираль свой смуглый разбег, зависая над неподвижной массой темно-зеленой листвы. Рыбацкая деревушка да несколько вилл — никакого другого Жилья по всему побережью не было. Роскоши такого абсолютного одиночества сегодня уж больше не встретишь.
Отель, громада которого возвышалась на первом уступе холма, располагался в самом конце великолепной платановой аллеи. В отеле было пустынно, и поэтому здание, невзирая на свою уродливую архитектуру, обретало черты благородства; во всяком случае, Жиль не прочь был в это поверить. Это был дворец, уцелевший после гибели предшествующей цивилизации и теперь медленно разрушающийся после того, как прежние обитатели покинули его, повинуясь голосу мнимого долга. Вся эта буржуазия, которая некогда здесь проживала, худо-бедно выполняя то, что почитала своими обязанностями, оставила по себе память как об аристократии аскетических нравов. Тени доблестных воинов,
