Сокровища Черного Бартлеми - Джеффери Фарнол
Обстругав хорошенько свою дубинку, я отложил ее в сторону и сидел, задумавшись, держа нож между колен; вдруг прорвавшийся сквозь листву луч солнца упал на его широкое лезвие, и оно заиграло и засверкало. Я посмотрел на нож, потом на свою руку, и мне было приятно видеть свои сильные пальцы и мышцы, выпиравшие на моем загорелом предплечье, и, вертя сверкающий стальной клинок то так, то эдак, я с радостью подумал, что уже близок час расплаты с моим врагом.
«Сегодня вечером! – сказал я себе. – Смерть, как и все ужасы, всегда приходит с темнотой! Сегодня вечером!» Но постепенно моя радость сменилась нетерпеливым гневом, так как нужно было еще долго ждать наступления ночи; и, подняв глаза кверху, я проклял солнце, потому что из-за него стоял яркий и радостный день, а не черная, мрачная ночь. И тогда к моей злости прибавился растущий страх: я боялся, что врагу в последнюю минуту удастся удрать от меня, что, может быть, прямо сейчас, в этот самый момент, он ускользает из моих рук. И при этой мысли весь я покрылся испариной и, вскочив на ноги, собрался разыскать его во что бы то ни стало и покончить с ним раз и навсегда. «Зачем ждать ночи? – спросил я себя. – Несомненно, радостный свет дня придаст смерти добавочный оттенок горечи. Так зачем же тогда ждать ночи?»
Так я стоял какое-то время и колебался, затем, схватив свою узловатую дубинку, я пустился по тропинке, по которой не раз шагал еще мальчишкой, по тропинке, пролегавшей сквозь густые заросли, тенистые лощины и зеленые перелески, залитые солнечным светом и звенящие птичьими трелями; но перед глазами моими снова и снова возникала одна картина – человек, извивающийся и умирающий в крепких тисках моих рук, а в ушах моих – звуки его предсмертных мучений. И пока я пробирался вперед, деревья простирали ко мне руки, словно пытаясь остановить меня, и кусты тянули ко мне свои колючие пальцы, хватая меня за одежду, как бы желая не дать мне достичь моей цели. Но я отмахивался от них исхлестанными поцарапанными руками и бил по ним тяжелым посохом, я перепрыгивал через канавы, заросли и поваленные деревья, пока, наконец, не выбрался на большую дорогу; и в этот момент часы где-то вдалеке пробили десять. Я ускорил шаг и шел, играя посохом, так что двое или трое путников, что попались мне навстречу, старались обойти меня стороной, окидывая меня подозрительным взглядом. Так прошел я милю или около того; теперь вдоль дороги шла стена, высокая и местами поросшая мхом; пройдя вдоль нее, я очутился возле ворот с каменными колоннами, на каждой из которых возвышался вырезанный из камня лежащий леопард. Теперь эти ворота были железные, очень высокие, прочные и накрепко закрытые, но тут же был боковой вход – небольшая деревянная калитка прямо рядом со сторожкой, возле которой стоял здоровенный малый в роскошной ливрее и, уставившись на квадратные мыски своих башмаков, ковырял в зубах соломинкой. Услышав мои шаги, он поднял глаза и, нахмурившись, покачал головой и движением руки преградил мне путь.
– Таким, как ты, сюда нельзя! – заявил он, когда я был еще на некотором расстоянии от него. – Иди отсюда!
Но, видя, что я все приближаюсь, он бросился к воротам и, опустив засов, грубо обругал меня через решетку.
– Мне надо к сэру Ричарду Брэндону! – сказал я.
– Не таким, как ты. Так что иди отсюда, да смотри у меня!
– Открой ворота, – сказал я.
– Чтоб тебя повесили, душегуб, разбойник, вор паршивый, проклятый висельник! – выпалил он.
– Что ж, все верно! – проговорил я. – А теперь открой ворота!
– Смотри у меня, ворюга, цыган… О господи! Да я отправлю тебя на позорный столб, черномазая образина!
– Отопри! – сказал я. – Или тебе придется худо, когда я войду.
Тут он плюнул на меня через решетку и засмеялся. Оглядевшись вокруг, я заметил поблизости камень величиною в человеческую голову и, положив посох, высоко поднял камень над головой и с силой швырнул его; внезапно ворота распахнулись и так ударили его, что он упал на спину и распластался, а когда попытался подняться, я прижал его посохом к земле и от души ударил его ногой.
– А теперь, – сказал я, – вставай и веди меня к своему хозяину.
Но он только стонал и тер ушибленные места, и тут я услышал приближающийся стук копыт и, обернувшись, увидел превосходно державшуюся в седле даму, которая стремглав неслась по аллее по направлению к нам. Подскакав почти вплотную к нам, она повернула своего могучего коня и, сдерживая его сильной рукой, стала разглядывать меня из-под полей своей украшенной перьями шляпы.
– Что здесь происходит? – требовательно спросила она и окинула меня взглядом огромных серых, бесстрашных глаз. – Кто… кто вы?
Ее голос, глубокий и удивительно нежный, привел меня в неожиданное замешательство, и, не найдя, что ответить, я отвернулся и хмуро посмотрел вниз, на человека, придавленного к земле моим рваным башмаком.
– Кто вы? – снова спросила она. – Отвечайте!
– Бродяга, – проговорил я, не поворачивая головы, – ночующий под изгородью!
– А, так это вы? – сказала она, смягчившись. – Я немного разглядела вас при вспышке молнии там, возле виселицы. Вы мой лесной незнакомец, и, сэр, я ваша должница… большая должница, безусловно, сэр, если только…
– Я не сэр, – резко возразил я.
– Грегори, – обратилась она к парню, лежавшему у меня под ногами. – Грегори, вставай!
– Грегори, – сказал я, – не двигайся!
– Сэр, что вы собираетесь сделать с моим слугой? – спросила она, нахмурив тонкие черные брови.
– Клянусь, – сказал я, – этот разбойник и грубиян вынудил меня выломать ворота.
– Но что вам здесь нужно? Кто вы? Как ваше имя? – вскричала она, задыхаясь, и меня удивило, как пристально она смотрит на меня.
– Грегори, – произнес я, убрав с него свою ногу, но грозя ему посохом, – я пришел
