Сокровища Черного Бартлеми - Джеффери Фарнол
Так я впервые увидел себя после пяти лет рабства.
Насмотревшись вволю, я кивнул своему отражению и окунул голову в корыто, сразу же ощутив приятную свежесть, и кое-как вытерся своей рваной рубахой. Потом подошел к широкой дубовой скамье, что стояла возле дверей таверны, сел и погрузился в размышления. Но вдруг, движимый внезапным порывом, я развязал сумку, что была у меня на поясе, и, вынув из нее чужой кинжал и размотав шейный платок, в который он был завернут, принялся изучать оружие со все возрастающим интересом и любопытством. Лезвие (как я уже говорил) было трехгранной формы, очень узкое, приблизительно восьми дюймов в длину и чрезвычайно острое, но взгляд мой приковала рукоятка кинжала. Мне часто доводилось видеть и держать в руках красивое оружие, но никогда еще я не видел вещи такой редкой работы и мастерства, с каким была отделана эта рукоятка. Она была сделана из серебра, в виде стоящей женщины, ноги которой упирались в небольшую, искусно выточенную гарду, а голова образовывала верхушку рукоятки; она стояла обнаженная, в томной позе, подняв кверху руки и обхватив голову. Искусно вырезанные черты отчасти стерлись из-за постоянного употребления, но даже и в теперешнем виде зловещая красота этого лица оставалась очевидной: в нем была порочная томность продолговатых глаз и насмешливая, жестокая улыбка. И чем дольше я смотрел на него, тем очевидней становилась его невыразимо зловещая сущность, и у меня возникло непреодолимое желание бросить кинжал в пруд и покончить с ним навсегда. Но, вспомнив о своей крайней нужде и не сомневаясь, что без труда смогу выгодно продать столь редкую вещь, я снова завернул его и убрал в сумку, а потом растянулся на широкой скамье и вскоре уснул.
Но даже во сне меня мучили воспоминания. Мне казалось, что я снова слышу щелканье хлыстов, грубые окрики надсмотрщиков, пронзительные крики и проклятия, хриплое, прерывистое дыхание; треск и скрип огромных весел, беспрестанно взмахивающих вперед и назад; более того, я даже чувствовал древко весла, ускользающее из моих слабеющих рук. Все это было как наяву, и, застонав, я проснулся (подобное случалось со мной уже не раз) и обнаружил, что все вокруг залито ярким солнечным светом и где-то рядом сладко заливается дрозд, а передо мной стоит невысокий, худой человек в широкополой шляпе с высокой тульей и, пристально глядя на меня прищуренными глазами, тычет в меня тростью.
– Куда ветер дует, приятель? – спросил он.
Я сел и хмуро посмотрел на него, а он, сунув трость под мышку, наблюдал за мной, взявшись за подбородок.
– Уж больно крепко ты спал, – произнес он. – Я стоял тут и все тыкал тебя своей тростью, но ты только еще громче храпел… а может, это были стоны?
– Вот за это тыканье мне бы сейчас взять да бросить тебя в пруд…
– Да-а… ты, я вижу, можешь! – сказал он и отступил на шаг. – Только не обижайся, приятель.
– Тогда оставь меня в покое.
И я снова лег.
– Ты спишь больно крепко, – продолжал он, – а постель у тебя не очень-то мягкая!
– Я видывал постель и пожестче!
– Да… это, наверное, была гребная скамья в какой-нибудь плавучей испанской преисподней, так ведь, приятель? А?
Тут я вздрогнул и уставился на него. Он был, как я уже сказал, небольшого роста, одет в опрятный камзол красно-коричневого цвета, на боку у него висела длинная шпага или тонкий меч, а в ушах, которые были довольно странным образом обрезаны по краям, – огромные золотые кольца, какие обычно носят моряки; лицо его было худое и острое, с большим ртом и блестящими живыми глазами, быстрый, молниеносный взгляд которых, казалось, успевал схватить все. Шрам, рассекавший его лицо от брови до подбородка, придавал ему несколько разбойничий вид; а что касается его возраста, то ему могло быть и тридцать, и сорок, и шестьдесят лет, так как, хотя лицо у него было гладкое и без единой морщинки, а сам он казался сильным и подвижным, зато волосы у него были совершенно седыми.
– Ну как, приятель, – обратился он ко мне, встретив мой испытующий взгляд, – нравлюсь я тебе?
– Нисколько!
– Чтоб мне ко дну пойти! По крайней мере, откровенно! – сказал он и грустно улыбнулся. – Значит, по-твоему, во мне нет ничего привлекательного?
– Нет!
– Жаль. А у меня возникло такое чувство, что мы еще сходим с тобой в море под одними парусами.
– Откуда тебе известно, что я был гребцом на испанском корабле?
– Да на тебе есть кое-какие следы, приятель. Пока ты тут лежал и стонал во сне, я воспользовался случаем и взглянул на тебя, ясно? На запястьях у тебя рубцы, зажившие совсем недавно, кожа обгорела на солнце, а вид у тебя такой отчаянный, что либо пан, либо пропал, – вот из этого-то я и заключил, что ты только что вырвался из рабства; а испанский галеас я назвал просто так, наугад. Вот так-то.
– Похоже, ты наблюдательный человек, – сказал я, нахмурясь.
– Просто я умею сопоставить одно с другим… и знаешь, время от времени это срабатывает.
– Ага! – насмешливо воскликнул я. – Так, может, ты и имя мое назовешь?
– А, это-то? – сказал он, задумчиво пощипывая свой длинный, гладко выбритый подбородок. – Конисби подойдет?
– Проклятый шпион! – вскричал я и крепко схватил его, но он даже не вздрогнул, и было что-то устрашающее в этом его спокойствии.
– Суши весла, приятель! – мягко проговорил он, глядя мне прямо в глаза. – Я человек тихий, с добрым сердцем и никого не хочу обидеть. И ты будь добр ко мне.
– Как ты узнал мое имя? Что тут за чертовщина?
– Ничего подобного, да простит тебя Господь! Тут опять-таки мое умение складывать одно с другим, понимаешь? У тебя кольцо на пальце, а над головой вывеска.
– А зачем подглядывать за
