Большая книга чепухи - Эдвард Лир
Высадившись на берег и побродив немного по окрестностям, они с удивлением обнаружили, что на острове практически ничего нет, за исключением чрезвычайно большого количества телячьих котлет и шоколадных конфет. Тогда им пришло в голову залезть на дерево и удостовериться, не обитают ли на острове люди; но, просидев на верхушке целую неделю и никого не увидев, они пришли к естественному выводу, что остров необитаем. Тогда они слезли вниз и, не чинясь, погрузили в свою лодку две тысячи телячьих котлет и миллион шоколадных конфет, какового запаса им хватило более, чем на месяц – блаженное время, проведенное ими в полном довольстве, неге и безделье.
Вскоре после этого путешественники приплыли к странному берегу, на котором они обнаружили шестьдесят пять красных попугаев с синими хвостами, сидящих в ряд на длинной жерди и, по всей видимости, погруженных в глубокий сон. Не могу умолчать (как мне ни грустно) о жестоком поступке Морского Котика и Тяпы-Ляпы: тихо и неслышно они подкрались к спящим попугаям и повыдирали длинные перья из всех шестидесяти пяти попугайных хвостов; за что и получили строжайший выговор от Гортензии. Но делать было нечего и, отругав Морского Котика и Тяпу-Ляпу, она тут же прикрепила все выдранные перья – числом ровно двести шестьдесят – к своей шляпке, что сразу придало ей чрезвычайно эффектный вид – в высшей степени увлекательный и неотразимый.
Следующее злоключение приключилось с ними в узком морском проливе, который оказался настолько забитым рыбой, что лодка застряла там на целых шесть недель, пока они не съели всю эту рыбу-камбалу в зажаренном виде под устричным соусом, и таким образом освободили себе проход. Не съеденными оказались только несколько рыбешек, которые стали так жалостно сетовать на холод и бессонницу из-за громкого рева полярных медведей и беспрестанного скрипа близлежащей земной оси, что Гортензии пришлось связать каждой из этих рыбешек по шерстяной фуфаечке и накапать по десять капель валерьянки, чтобы они могли согреться и уснуть.
Некоторое время спустя они приплыли в страну, сплошь покрытую огромными апельсиновыми деревьями, ломящимися от неслыханного урожая огромных спелых фруктов. Обрадованные путешественники немедленно принялись запасаться этими фруктами и складывать их в чайник, как вдруг подул ужасающий ветер, вырвавший почти все попугайные перья из шляпки Гортензии и унесший их в неизвестную даль. Но это несчастье было пустяком по сравнению со страшным градом апельсинов, обрушившихся на них из-за этого ветра: миллионы и миллионы тяжелых сочных плодов забарабанили по земле и по всему, что было на земле, в особенности по чайнику: трам-тара-бам! трам-тара-бам! – так что наши путешественники едва унесли оттуда ноги.
Впрочем, сев на лодку от отплыв подальше от апельсинового берега, каждый из них насчитал на себе немало синяков и шишек, а Тяпе-Ляпе так ушибло правую ногу, что он целую неделю просидел, засунув голову в собственную туфлю и жалобно скуля.
Не только Тяпа-Ляпа, но и вся команда впала в тяжелейшее уныние из-за этого несчастного происшествия и, может быть, так и оставалась бы навеки в этом тяжелом унынии, если бы не исключительная стойкость, проявленная Лионелем: все это время он простоял на одной ножке, насвистывая при том что-то весьма бодрое и жизнеутверждающее, и в конце концов это отвлекло его спутников от скорбных раздумий; бодрость духа вернулась к ним, и они торжественно поклялись, что если когда-нибудь вернутся домой, то первым делом купят Лионелю в складчину достойный подарок, с кремом и малиновым вареньем внутри, в знак неоплатности своей благодарности.
Несколько дней их плавание протекало спокойно, пока они не приплыли к новому неизвестному берегу, на котором, к своему приятному удивлению, обнаружили такую картину: бесчисленное множество белых Мышей с блестящими красными глазками сидели там вокруг большого фаянсового блюда и чрезвычайно вежливо и чопорно ели сладкий пудинг из маленьких блюдечек.
И так как наши путешественники были страшно голодны и утомлены долгим поеданием одной лишь рыбы-камбалы и апельсинов, они стали тихонько совещаться между собой, прилично ли будет обратиться к Мышам со своей скромной и убедительной просьбой дать им немного пудинга и возымеет ли такая просьба успех. Наконец решили послать Рогаткинса с этой смиренной просьбой; и Мыши действительно дали Рогаткинсу пудинга, но сколько? – одну маленькую ореховую скорлупку. «Имея так много Пудинга, – проворчал Рогаткинс, – вы могли бы уделить нам побольше…»
Но едва он обронил это справедливое замечание, как все Мыши внезапно повернулись к нему с самым злобным и угрожающим видом и оглушительно чихнули (вообразите, насколько неприятен и мерзок звук одновременного чихания стольких миллионов разъяренных Мышей!); так что Рогаткинс опрометью бросился к лодке, успев только швырнуть свою шляпу в самую середку блюда с пудингом, тем самым окончательно испортив Мышам ужин.
После этого четверо человечков прибыли в страну, где не было домов, а лишь невероятное и неисчислимое множество одинаковых синих бутылок. В них жили Оводы; у каждого Овода была своя отдельная бутылка, и вся огромная компания этих интереснейших существ жила в абсолютном взаимном согласии – можно сказать, в первобытном мире и гармонии. Гортензия, Гай, Рогаткинс и Лионель были потрясены зрелищем этого счастливого и совершенного общества; испросив у Оводов разрешения (которое было немедленно дано), они причалили лодку к берегу и прямо перед бутылочным городом устроили привал с целью выпить чаю и отдохнуть. Но так как, к сожалению, заварки у них не случилось, то они просто положили в воду несколько гладких камешков, и Тяпа-Ляпа сыграл несколько мелодий на губной гармонике, отчего чай, конечно же, сразу заварился, причем самого отменного качества. Затем путешественники вступили в разговор с Оводами, и те отвечали им весьма вежливо, рассудительно и складно, лишь с небольшим жужжащим акцентом.
– О почтенные Оводы! – сказала Гортензия. – Поведайте нам, во-первых, почему вы живете в бутылках и, во-вторых, отчего именно в синих?
