Припрятанные повести - Левитин Михаил

И вдруг ему стало скучно, как всегда, когда приходилось 

оправдываться за

 чужие грехи, потому что он даже не знает, что такое грехи, он даже не уверен, что такое количество умных, приближенных к Богу людей объяснят ему это толково. Нет, они обратят его к Торе, Талмуду, из которых ему все должно стать ясно, но он читал эти книги, он проделал в них дыру чтением, он говорил с людьми, 

сердцем

 пришедшими к этим книгам, и все равно ничего ясней не стало.

— Вы очень плохой еврей, — шепчет ему кто-то на ухо холодными губами. — В прошлом вы были бы каким-нибудь 

Шабтай

 

Цви

, 

лжемессией

, для вас нет Бога, вы готовы принять на веру любую веру!

— Это не так, — ответил Петя, не желая видеть лицо 

шепчущего

. — Просто жизнь — моя вера, я ей поклоняюсь, а жизнь — это Бог!

— А заповеди, заповеди?

— С какого-то времени Бог не интересуется нами, — сказал Петя. — Один раз он дал нам жизнь, а как мы ею распорядимся, вникать не станет.

— Значит, как 

это

 по-вашему — гуляй, рванина!

— Значит, гуляй.

И он пошел на свое место, чувствуя, как 

укоряюще

 темно смотрят ему в затылок остальные, и первый раз в жизни ему не хотелось позвать стюардессу и попросить коньяку.

Только вернувшись на свое место, он вспомнил пятую заповедь: чти отца своего и мать свою. В пределах боли, конечно.

Всю ночь он ворочался в каюте, ждал, что сейчас постучат и скажут: «Босфор и Дарданеллы»… Дались ему эти Босфор и Дарданеллы! С детства хотел протащить между ними тело, как между собственными ушами. Неясно только, что слева, что справа — Босфор? Дарданеллы? А ты возьми и плюнь в воду, поприветствуй!

Он вышел на палубу, хотел внять совету, но не сумел, подошел к поручням и стал вглядываться в темную воду. Он всегда хотел быть хуже, чем есть. Не получалось.

— Граница, — сказал кто-то за его спиной. — Слева Босфор, справа Дарданеллы.

О господи! Почему не наоборот?

А между ними лунная тропа на воде за кораблем, и ты впервые при луне один посреди моря, и тебе не страшно. Кто-то же должен освещать дорогу домой.

Кроме него, в это время любоваться морем никто не вышел. Да и не встречался ему никто на этом судне. Он первым вошел на корабль, получил ключи от каюты и сразу уснул. Видеть никого не хотелось. На этом теплоходе ты уже точно понимал, что прошла жизнь, если лучший корабль его города «Петр Великий» сумели переименовать в «Жасмин» и угнать в Израиль. Из идола городских мальчишек он стал простой железкой с вяло тарахтевшей машинкой внутри и теперь переминался на месте, ожидая, когда ему откроют путь.

Шатаясь и шарахаясь в разные стороны, кряхтя и шепелявя, «Жасмин» двигается к городу, не в силах вернуть былую прелесть, когда все мальчишки знали о времени его прибытия и мчались со всех сторон к бульвару, чтобы опередить один другого, первым встретить. Они были хитры, эти мальчишки, знали, что по ступеням Потемкинской бежать труднее, и мчались по склону через луна-парк, чтобы полого и короче.

Наверное, «Петр Великий» очень любил Петю как тезку. Он всегда только начинал опускать якорь, когда Петя появлялся на причале. Но «Жасмин» не торопился. Наверное, его тоже сносило в сторону. Они с Петей теперь примерно одного возраста.

Сколько «Жасмину» лет, а ему самому сколько? Это не надо выяснять, это выяснять глупо, надо смотреть в темную воду и наблюдать, как она из прозрачной становится грязной, 

вонючей

, дома всегда говорили, что настоящее море ушло в сторону Турции вместе с рыбой, а нам остались одни помои.

Так вот он жаждал этих помоев, этого маминого окрика: «Не смей входить в море, ты заболеешь!» И все пугались на пляже, начинали передавать, что в море обнаружены бациллы, их нашли врачи, санаторные врачи, санаторным врачам можно верить, и он пугался заболеть внезапно и умереть, страшно, и главное ни за что, а теперь он знал, что есть за что, всегда было за что, и не боялся.

Он вглядывался, вглядывался, проходила ночь, сколько еще часов до их прибытия, почему некого спросить, где команда, неужели никто, кроме него, не хочет выйти на палубу, чтобы увидеть море?

Оно было грязным, отравленным, неспособным прокормить, переполненным нечистотами, но оно было своим, не надо его сравнивать. Оно принадлежало городу, а как это случилось, кто заговорил о нем нехорошо первым, не стоит и думать. Оно лежало как собака у ног и все прихоти города исполняло.

Странно, что не видно кораблей, неужели море больше, чем океан?

Может быть, там не осталось кораблей? Нет, нет, они покажутся, если долго и терпеливо вглядываться, куда им деться?

Какие-то ящики плыли навстречу судну, доски, бочки, на которых сидели бакланы и дремали. Они не захотели даже взглянуть на него. Они были к нему равнодушны. Их было так много, что за ними обязательно должен был начать плыть маяк, вокруг которого они обычно собираются у входа в порт, и вот действительно появился маяк, но огонь в нем не горел за ненадобностью, 

потому

 что день возгорался, вставало солнце.

Потом плыла набережная, она раскалывалась на части, столкнувшись с «Жасмином», и шла на дно. Судно покорно двигалось к городу с одним пассажиром на борту. А навстречу плыли улицы, он узнал их, он только не понимал, как море вместит их все и как их встретит Турция, зачем ей улицы с незнакомыми названиями?

Потом поплыли дворцы, у них еще был какой-то шанс пригодиться, их следовало только подлатать и снова начать в них жить. О них не стоило беспокоиться.

Плыл Оперный театр. Он плыл, как флот — с обожженными парусами, прорванным флагом, так и не признавший своего поражения.

Плыли обезглавленные памятники, только по латинским надписям можно догадаться, кому какой принадлежит. Плыли площади с трамвайными путями, море выдерживало их.

«А люди? — мелькало в сознании. — Куда делись люди?»

А людей не было. Плыла 

Чумка

, насыпь времен Екатерины

 В

торой, когда всех умерших от чумы запихнули в одну яму и засыпали, чтобы болезнь 

сдохла

 в земле.

Плыли целые станции Фонтанов, больших и маленьких, которых на самом деле он никогда не видел. В его время там никаких фонтанов не было. Плыла библиотека, консерватория, школы, институты, театр оперетты.

«Родилась я в лодке в час прилива, меня ветер, ветер бил волной игривой…» Какая чепуха — оперетта о войне! Какая-то девушка-рыбачка оказалась в океане рядом с ядерным взрывом и заболела. А ведь оказались правы, война — всегда оперетта, несуразица, галиматья, только музыку можно было бы писать 

получше

, или он слишком был придирчив в детстве? В оперетту хочу, оперетты хочу, а она уплывает, для войны вообще не требуется слуха.

А мама сидела и незаметно рассматривала знакомых, их было много в театре, куда они делись?

Церкви плыли, монастыри, можно было бы сказать, что плыл навстречу весь город. Но что за город без кладбищ? А их не было видно, они не плыли, они сопротивлялись общему движению, общему порыву уйти в море вместе с городом, построенным на ракушечнике. Они держались. Энергетика могил подчас живее энергетики живущих.

Значит, все-таки подточило ракушечник море и потянуло за собой!

Сквозь все это месиво неопрятных, когда-то прекрасных вещей, готовых уйти на дно, но почему-то уступающих место маленькому кораблику «Жасмину», который в детстве казался большим и назывался «Петром Великим», они вступили в порт, которого давно не было. Ничего, кроме лодок, на цепях описывающих круги и равномерно бьющихся друг о друга.

По лодкам, по остаткам причала, только готовящимся затонуть, он вступил в несуществующий, переживший без него какую-то страшную катастрофу город и побежал. Он бежал, не понимая направления, потому что все знакомое ему ушло в море, не осталось даже названий улиц. Они уплыли вместе с домами.

Каким-то странным чутьем он понимал, где сейчас находится, так как земля, накренившись, все еще держала на поверхности, и можно было бежать, лететь по 

Соборке

, где он нес ее, 

дурочку

, любительницу ковров, на руках в детстве, и дальше по улицам, где ждал его отец, чтобы отвести домой, ругая, что ничего не ест, тощий какой!