Припрятанные повести - Левитин Михаил

— Чудно, чудно, какой ты молодец, какое у тебя дыхание!

Голос, голос, который звучал не рядом, а оттуда, куда их пока не зовут.

Он лежал на полу гимнастического зала, отбирая у нее последние силы, необходимые для пропитания. Она легла рядом, обняла.

— Надо менять привычки, — сказал он. — Все уже было — надо менять привычки.

Она не убрала руку, погладила еще немного, чтобы успокоиться. Потом спросила:

— Ты когда хотел лететь?

— Как можно раньше. Лучше в Израиль, из Хайфы в Одессу идет пароход. Раньше он назывался «Петр Великий», я помню, теперь зовется «Жасмин», они продали весь флот, мы путешествовали на этом пароходе с родителями до Батуми и обратно. Тебе эта дорога знакома?

— Откуда? — невесело спросила она. — Ты же не брал меня с собой.

Он так и не понял, когда и почему в своем детстве он должен был ее брать, и вообще, почему он должен брать кого-либо, куда они хотели, чтобы он их забрал, неужели невозможно в таком простом деле справиться без него?

Итак, перед вами самолет, в самолете сидят евреи, триста шестьдесят два еврея, сколько кресел — столько евреев.

Это надежная машина — «

боинг

»: у нее не отвалится колесо в полете, нет дырки в фюзеляже, но ее можно взорвать, и, наверное, родился молодчик, способный пожертвовать собой.

И к нему нет у Петра сочувствия, как нет сочувствия у тех, кто на стороне молодчика, 

к

 сидящим в «

боинге

». Что тут поделаешь?

Невозможно договориться даже с лучшим другом. 

Касем

 сидел на скамейке перед институтом рядом с ним, оба грелись на солнце, но подошел третий и сказал радостно:

— Ты слышал, 

наши

 победили в этой войне.

Кто 

наши

, где победили и в какой войне — не хотелось думать, но сидеть рядом с 

Касемом

 было так хорошо, что Петя сказал, не открывая глаз:

— Какие молодцы!

И 

Касем

 тоже не посмотрел, сидел молча. До конца института он не подпускал Петю к себе, не разговаривал с ним, сколько Петя ни извинялся.

Потом он написал Пете откуда-то из Ирака: «Любой мог сказать гадость о моем народе, только не ты!»

Если бы Петя не торопился, стоило совершить еще один виток, в пределах боли, конечно, разыскать 

Касема

. Он был курд, его могли казнить те же арабы, и его отрубленную голову бросить шакалам в пустыне. Это он научил Петю никогда не оставлять женщину после близости, а продолжать ласкать, это был его вклад в любовную биографию друга, может быть, самый ценный…

Летели безбородые, молодые, развязно, с ленцой шутя, — они летели на какой-то праздник; другие, бородатые, дремали в креслах, моля Бога о снисхождении. Что тут поделаешь? И что делать ему, снующему из конца в конец салона на огромной высоте?

— Друг! Вернулся бы ты на свое место, у тебя что — понос или золотуха, в глазах рябит.

— К нам идите! — кричали те, кто 

помоложе

. — Нам скучно, может, что интересное расскажете!

— Он что тебе, клоун? — возмущался кто-то. — Как ты с ним говоришь? Посмотри, это же пожилой человек.

— Нет, нет, пусть говорит, — просит Петя, подходя к ним. — Я действительно клоун!

И он достает 

фитюльку

 изо рта, 

свирелечку

, и играет на ней.

— Пожалуйста, — подбегает к нему стюардесса. — Не устраивайте цирк во время полета, они же издеваются над вами!

— Пусть, — говорит Петя, продолжая играть. — Вслушайтесь, это Реквием, я сочинил его, первый раз собираясь в Израиль. Нот я не знаю, записывал, напевая, по складам, у меня в кармане диктофон. Послушайте, как возникает Реквием!

И он включает диктофон, все замолкают в самолете, потому что из диктофона раздаются беспомощные хриплые звуки Петиного голоса, хрипы, прерываемые то объявлениями станций метро, то свистками электричек.

— Я сочинял его во время движения, дело в том, что, когда жизнь останавливается, я перестаю сочинять!

Он только не объяснил им, что при этом во сне надо видеть отрубленную голову друга.

Они замирают, они колеблются, что им делать? Это очень непросто — видеть сразу столько сомневающихся евреев, потому что евреи, 

кроме

 великих, не умеют сомневаться.

— Кто вы? — громко спрашивает бородатый хасид с книгой в руках. — Я наблюдаю за вами весь путь, вы совсем не молитесь.

— Научите меня, — просит Петя. — Я не умею. Давайте молиться вместе.

И он взмахивает, как дирижер, руками, и весь самолет поет: «Барух 

ата

 

Адонай

».

Он дирижирует неистово, и они поют так, что их голоса возносятся к Богу.

— Вот как надо молиться! — кричит Петя. — Кто еще умеет так молиться, как мы?

И тогда они влюбляются в него навечно и тоже вскакивают, чтобы ходить за ним по салону и говорить о своем.

— Ты обязательно приходи ко мне на свадьбу, — говорит человек, моложе Пети на целую вечность. — Я женюсь в пятый раз. Если тебе покажется, что моя невеста 

шлюха

, я не стану с ней под 

хупу

, я поверю тебе.

— Он не шутит, — говорит другой. — Мы действительно летим к нему на свадьбу. Мы столько раз желали ему счастья, что больше ошибиться не можем.

— Клянусь, в последний раз, — крикнул жених. — Так я больше не полюблю.

— Не верьте им, — сказал он Пете, — это удивительная женщина, моя Рахиль, она служит в армии, она красавица, сами увидите. Так что идите сразу за мной, приедет автобус с моим вечно пьяным тестем за рулем, он очень недоволен мной, но ему не переспорить Рахиль! Она никогда не разочаруется во мне!

— Если ты не дашь повода, то конечно, — сказал кто-то.

— К восьмидесяти годам, не раньше, я бы на ее месте поверил тебе.

— Перестаньте, он чудный, — неожиданно для самой себя воскликнула девушка и, преодолевая смущение, спросила: — Что бы вы подарили ему?

— Не знаю пока, — сказал Петя и задумался.

Все обступили его так плотно, что стало трудно дышать.

Он уже был однажды на еврейской свадьбе под Иерусалимом. Их венчали во дворце царя Ирода, обнаруженном в одном из холмов, окруженном арабскими деревнями. Все говорили, что это небезопасно, и, когда после церемонии их перевезли в ближайшее еврейское поселение, он увидел, как во время танцев оттопыривались пиджаки у мужчин и обнаруживались пистолеты на 

задницах

.

— А не проще ли решить проблему сразу? — спросил тихо Петя. — Пока власть принадлежит нам, не проще ли огнем и мечом?

Никто не решался ему ответить. Видно было, что на это счет есть разные мнения.

Наконец кто-то, уже пьяненький, сказал:

– 

Дурачок

! — Он так и сказал. — Кому мы нужны, 

дурачок

? Кто защитит, кто заступится за нас, если мы решимся это сделать? 

Нет, нас не поймут и уничтожат, мы никому не нужны, кроме себя, поверьте, никому, и, значит, мы должны терпеть целую вечность, и если вытерпим, то останемся живы!

 За здоровье жениха и невесты!

И поднялись крики, все бросились к молодым, славословя, снова танцы, и пришлось ему тихонько выбираться из кафе, чтобы подышать и заодно взглянуть в сторону арабских деревень, где, наверное, слышна музыка из кафе и руки сжимаются в кулаки.

А что поделаешь? Он увидел далеко в ночи только одну фигуру, женщина стояла в темноте и смотрела в его сторону. Может быть, ненавидела, может быть, просто не могла уснуть под музыку из кафе.

— Мы в Израиле должны быть обязательно счастливы. Как у вас с этим делом? Со счастьем? Вы счастливый человек?

— Да, — ответил Петя. — Мне все удается, что пожелаю, вот только не могу навестить могилу родителей.

— Как это? — спросил жених. — Это ведь так просто!

— А у меня не получается! Наверное, не заслужил.

— Разговорились, — сказала пожилая женщина, наверное, жена раввина, недовольная, что к ее мужу, самому умному раввину, никто не обращается с вопросами. — Откуда вы знаете, что это за человек? Ведь он из России. Признайтесь, вы из России?

— Да, — ответил Петя.

— Видите! А вы разболтались! Чуть самолет не разнесли! Разве им можно верить?