Припрятанные повести - Левитин Михаил

— Сейчас я выпишу чек, за всю эту, как вы говорите, 

галиматью

, — сказал директор. — Аванс. А он пусть возвращается через год и сам убедится, на что способен американский цирк. Если, конечно, дорогая, вы беретесь все это помочь нам организовать.

— Берусь, — сказала она. — Мне уже приходилось этим заниматься.

Он всегда говорил, что после смерти его душа будет блуждать в рощах Подмосковья. Теперь она готовилась к переселению в Вермонт.

Здесь тоже приходилось бродить по одним и тем же маршрутам. Ездить, конечно, легче, но он давно не садился за руль.

Его могло успокоить только однообразие, гармонические повторы, деревья, тропы, только Бах, только Подмосковье, и вот теперь — Вермонт.

Она показала ему все, а когда пришли к огромному пруду, попросила отвернуться, чтобы смутить, зная, что за его спиной голая входит в воду.

— Ко мне не придешь? — крикнула из воды.

— В лужах не купаюсь, — ответил он. — Хорошо, что жив.

У него уже давно не было уверенности, что хорошо, а здесь, в Вермонте, вернулось. Пусть на мгновение, но какой-то душевный порядок восстановился в нем. Как всегда, он боялся, что резко обозначится луна и все разрушит. Если только луна в Вермонте тоже не принадлежит ей.

Они сидели на матах в гимнастическом зале. Она выстроила его для себя. Здесь был уже другой порядок, почти армейский, тот, к которому она привыкла с детства от одного места службы отца к другому, открытые площадки с трапециями, кольцами, где возникал, глядя на послушно исполняющих элементы солдат, ее замысел, собственный, она уже тогда знала, что все задуманное ею исполнится. Замысел очень далекий от него, обожающего цирк с детства, но близкий к нему только издалека, из партера, — никогда в цирке по-настоящему не служил, не работал. Она была его цирком. 

Она, всегда летящая, буквально, над ареной, с зубником, над зрителями, над ним, раскрытая всем, но принадлежащая только ему, сидела сейчас рядом, не зная, чего от него ожидать.

В темноте, сидя рядом, он вспоминал ее тело с опаской, особенно непостижимыми казались ноги, вызывающе стройные, сильные, они 

были

 как бы лишены рисунка, в то время когда хотелось их целовать, гладить. Ее тело не нуждалось в нежности, оно нуждалось в силе.

— Я вижу тебе хорошо, — сказала она. —

Ну

 так владей!

Сказала так просто, будто ничего не стоило забыть, что разъединяла их целая жизнь.

— А твой муж? — спросил он.

— Ты сам знаешь, он умер.

— А дети?

— Выросли. Не осталось никаких препятствий. Тебе подходит то, что ты видишь?

Что за вопрос — подходит, не подходит! Что, у него есть из чего выбирать?

Он подумал, что и родительскую могилу неплохо бы перенести в Вермонт, не надо далеко ездить, но представить, как они отнесутся к этому, никак не мог. Нет, им было нужно знакомое неуютное место рядом с родственниками, где тебе уж точно не позволят навсегда уснуть.

Она бы позволила ему все теперь, что-то он значил в ее жизни, конечно, но это казалось ему ошибкой, трухой, она-то сама что думала?

 Вот не приходилось задавать вопрос, а теперь, когда, казалось бы, что там задавать, начинаешь почему-то выкручиваться.

Подозрительно было то, что совсем не изменилась с первой их встречи, та же надежность, основательность, то же обещание успеха, ты снова начинал верить в себя, не понимая, зачем тебе эта вера, сколько еще ее нужно? А ей он зачем? 

Ну

 зачем он ей — пустой, разбитый инструмент, что на нем можно воспроизвести?

Он был нужен ей для чего-то своего, несостоявшегося, отложенного на потом, когда все в жизни наладится, все будет хорошо.

Так что же хорошо — ее более чем удачная жизнь с мужем или то, что он, наконец, умер; что же хорошо — что она придумала этот вариант для них обоих, зная, что на самом деле только для себя? Что же?

Он оставался для нее каким-то 

недовоплощением

, безобразием, которого так мало было в ее походной жизни. Под барабанный бой. От триумфа к триумфу. Рассчитала все и победила. А хотелось сбиться, ошибиться, а это можно позволить с совсем уже близким тебе человеком. А он не доставлял ей ни минуты физической радости, он, ее первый, был почему-то самым равнодушным к ней. Она любила не его самого, а взгляд, устремленный куда-то мимо. Ему бы ею заняться, а он о своем.

И она искала его всю жизнь, чтобы как-то сообщить о себе.

Вот познакомила с мужем случайно у кинотеатра. Вот через несколько лет на страшном солнцепеке в Москве встретила его в переулке и, ткнув пальцем в свое огромное 

пузо

, сказала: «Уже второй». И заслужила от него поцелуй в щеку и апельсин. Вот уехала в Америку с каким-то клоуном, как она хотела думать, очень похожим на него, но совсем-совсем другим.

— Он живет через двенадцать километров от меня, — сказала она. — И мы ненавидим друг друга.

— Как можно тебя ненавидеть? — воскликнул он патетически.

— Как можно меня не любить? — спросила она, прищурившись. — Представь себе, этот человек — любимый ученик 

Марсо

 и страшно ревновал к нашей с ним дружбе, страшно.

— О господи, опять 

Марсо

!

— Так получилось. Мы начинали одно очень хорошее дело вместе, а потом, когда Марсель умер, он стал приставать к моим девушкам, они приедут завтра, я не уверена, что ты тоже не останешься к их прелестям равнодушным.

— Когда рядом ты?

— Удивительное дело, но он говорил так же! Причем назло, желая досадить, доказать, что любая из них лучше меня, будто я не знаю себе цену. Очень слабый человек, Бог ему судья.

— Я тоже слабый.

— Ты не слабый, ты с брюшком, тебе надо убрать брюшко, это совсем не так трудно, как кажется. Ты просто плюнул на себя? Где это тебе больно — слева и справа? Что ты выдумал? Уберем брюшко, укрепим ноги, и все восстановится. Ты станешь таким, каким я увидела тебя первый раз. Ты дерево помнишь, к которому так прижимал меня, что осыпались листья! И это длилось, длилось, не помню, чтобы в моей жизни что-нибудь длилось так долго. Надо убрать брюшко. Меня научила приводить людей в порядок мама, она заботилась о моем будущем. Сюда идет весь Вермонт с надеждой, что у меня хватит сил вернуть их всех к жизни. И знаешь, у меня хватает — чем их больше, тем больше меня.

Она хотела, чтобы он ее поцеловал, и он, наверное, тоже хотел этого, но был не уверен, что надо. Что за этим последует, если то, что получалось у них раньше, об этом неплохо забыть, лучшим оставались разговоры, когда все заканчивалось. Ей не хватало отчаяния, риска, такая рисковая в воздухе, в любви она предпочитала не рисковать, предлагая тебе партнерство.

Вот и сейчас легла рядом, вероятно, послушать с ним тишину.

Тишина была странной, она привыкла, а его тревожила эта тишина.

Столько в ней нового, необычного, такая сила под вермонтской луной, такие перспективы, будь они прокляты, такая суета и жажда жизни, а он привык сам спасать, да, он нехороший сейчас, пустой, разбитый, но его же любили, нуждались в нем. Конечно же, самые слабые, несчастней, чем она, с единственной заботой, как выжить, и, несмотря на все, рассчитывающие на него.

Кольца сами собой слегка покачивались над ними, трапеции потрескивали, будто по комнатам прошла чья-то память. Завтра сюда явится молодость и начнется, он знал, что начнется и что он тут ни 

при чем

.

— Где больно? Что тебе сказал этот убийца в белом халате? Он просто понял, что с тобой нельзя иметь дело, а я, пожалуй, рискну.

И она начала учить его дышать, как учила своих старичков и старушек, весь комплекс упражнений, и он понял, что надо ноздрями набирать воздух, а потом, втянув живот, сильно, как будто надуваешь шар, выпускать его из себя. Она учила его всему, что может пригодиться, но только ему. Это ее жизнь уходила из его легких, выдувающих воздух в невидимый шар.

Девчонки его юности. Они не изменились. Их удалось сохранить. Но 

какими

 же внезапно страшными кажутся они, когда, прилагая усилия спасти его, начиная действовать, обнаруживают предел. В полумраке гимнастического зала, в тишине Вермонта повисло над ним ее лицо, искаженное судорогой усилий, обнажились острые старушечьи локотки, и главное голос, голос, которым она похваливала его: