Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Вот теперь точно поскорее надо всё рассказать Е. Д., а то может дойти до неё неожиданным и неприятным образом. Ну, я здесь не буду задерживаться никак — со всеми событиями и работа не ладится, хотя её оказалось довольно много. Я собирался выехать 11-го в ночь и быть в Москве 12-го, не позже. Вряд ли удастся выехать 10-го, но буду пробовать. Настроение грустное, родная. Да и как же быть ему другим — утрата товарища Сталина — с которым связана вся сознательная жизнь моя — так или иначе, с его именем, с его делами.

И твои огорчения прибавляются сюда, чтобы лишний раз напомнить мне — а вдруг правы окружающие люди, и я причиню тебе столько огорчений, что всё это сведёт на нет мою большую, ясную и чистую любовь к тебе?

Под впечатлением «Камо грядеши»[109], о котором мы разговаривали с тобой в последние дни, мне показалось, что мы с тобой, как Лигия с Виницием, окружены враждебными силами и людьми и полюбили друг друга в такую эпоху... Помнишь, как услышали они рычанье львов? Ну, это, конечно, не так и это именно только показалось под впечатлением всего, случившегося за немногие дни нашей разлуки.

В том, что касается меня, я вообще ничего не боюсь — даже если придётся нам претерпеть невзгоды, подобные бедам Лигии и Виниция, — люблю я крепко и закалён в жизни.

Но за тебя мне иногда делается тревожно, и я никак не хочу, чтобы ты, маленькая, чистая и добрая, терпела какие-либо невзгоды, ибо какой же прок тогда в моей любви, если она не даст тебе настоящей радости.

Вот, зебришка драгоценная, львёнок мой. Ну, приеду, поговорим обо всём этом.

Был наконец сегодня в Русском музее — там очень много хороших картин. Любовался одной статуей, похоже на тебя, называется «Укротительница змей»[110].

А в чём сходство с Улановой[111] — разве ты не заметила? Посмотри на фотографию, там одна грудь совсем открыта. Разве у тебя не такая же точно, особенно после моих губ...?

Крепко, крепко целую глазки, а ресницами прикасаюсь к уголкам губ — чтобы не были очень грустные.

Привет Ксении Михайловне, скажи, что её просьбу буду исполнять в понедельник, а вдруг (лучше) вообще не удастся исполнить — никаких наборов и коробок нет, а изредка встречаются одноцветные пучки какого-то гнусного малиновато-коричневого цвета — очевидно, оставшийся неудачный завоз. Как говорят сведущие дамы — за этим надо охотиться. Также нет и кроше[112] — что просила М. И.

Родная, Золотые мои Ушки.

Твой Волк

P.S. Помни о соседях — возьми, пожалуй, Юлиана[113] и держи его в Институте. А то кто его знает!

P.P.S. Всё, что нужно было сказать здесь о тебе — я рассказал, и — всё.

***

И. А. ЕФРЕМОВ - Т.И. ЮХНЕВСКОЙ

25 августа 1953 г. Коктебель

Таютик, родной мой!

Прошла всего неделя, как мы расстались с тобой, а кажется — уже бог знает сколько времени не видел мою радость.

И потому — здесь жаркие солнечные дни, тёплое спокойное море и особенно ночи — сейчас полнолуние — эти ни с чем не сравнимые крымские лунные серебряные и тёплые ночи — а гулять в них мне совсем не хочется, потому что нет со мной тебя — единственно любимой по-настоящему, до конца.

Очень соскучился по тебе и с нетерпением считаю дни — а они, как назло, идут очень медленно. Здесь — множество знакомых и хорошо относящихся ко мне людей — но часто они вызывают во мне лишь раздражение, потому что как-то, вольно или невольно, отделяют меня от тебя.

И в приступе такой тоски по тебе кажется, что всё мы делаем как-то неверно — может быть, не надо было так сохранять видимость? Но потом успокоюсь, и думается — нет, пожалуй, правильно, и у меня впереди целый месяц будет с Таютой, а Е. Д. пускай отдыхает с сыном и со мной — в последний раз.

А в общем — очень люблю, очень жду и очень скучаю без тебя. Это главное.

Я не пишу уж того, как ты снилась мне — это можно рассказать лишь на золотое ушко, стараясь заглянуть под опущенные ресницы... И ты мучила своего невольника тем, что долго, долго обнимала его шею, а сама не становилась невольницей...

Ну, хорошо, надо о делах, а то сердце забилось, и почерк стал ещё хуже!

Количество отдыхающих в этом году в Крыму — гомерическое. Здесь все дома поближе к морю сданы, а что делается в Ялте — прямо беда — говорят, что там нет даже хлеба.

В Судак я ездил вчера и там не нашёл ничего хорошего, но на днях будет большой разъезд — к 1-му сентября. Уедут все учащиеся, их родители, все учителя и преподаватели — снова будет много легче.

На днях мы съездим в Ялту, и я там посмотрю ещё — в Мисхоре, Алупке и Никитском саду. Если и не найду ничего подходящего, то не опасайся — мы с тобой поедем прямо в Судак и в Новый Свет, а там оба решим, где быть и где тебе больше понравится. Не выйдет в Судаке — перекочуем на Южный берег. В крайнем случае нам придётся переспать одну ночь в машине — тебе, маленькой, везде будет удобно (у меня раскладывается сиденье), а пищу я захвачу с собой из Дома отдыха дня на два-три. Не будем хвататься за первое попавшееся, а выберем, что получше.

Я телеграфировал тебе сначала, чтобы ты не приезжала 6-го — это воскресенье, так как в этот день идёт сплошной поток машин из Симферополя к морю. Но потом я выяснил, что на Судакском шоссе ничего особенного не бывает, и послал вторую телеграмму, что в воскресенье — можно. Пятого нельзя приезжать потому, что Е. Д. достала себе билет только на 5-е, вместе с нашими приятелями Рахмановыми[114], и, следовательно, мне придётся везти её на вокзал в Феодосию к 2 часам дня, и я не успею в Симферополь.

А проводив её, я не спеша уложусь и рано утром 6-го выеду за тобой, моя прелесть, зебрушка моя драгоценная.

Если не успеешь что-нибудь или не получится с билетом, то приезжай 7-го, но постарайся ни в коем случае не позже, а