Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский

...В тот вечер, поднявшись к службе на колокольню, старик очень удивился: на пыльном полу звонницы, просунувшись по грудь через ограду, лежал Чумчара. Наверное, это был его первый полет над родным городом. Он летел над ним, впервые забравшись на высоту, доступную разве что его змеям.

Старик испуганно сложил персты, но креститься не стал, а истово по привычке сплюнул и сказал:

— С эдакой удалью, отрок, долго головы ты не сносишь!

Витька, дрыгнув пяткой и давая знак глазевшему внизу, со своей голубятни, Федьке, без страха и почтения ответил:

— Слезу, дедка. Слезу, как и влез. Дай обсмотреться. Дух захватывает — здорово...

— Слезть нехитро, — удивленно сказал старик, — любопытствую, а как ты взобрался сюда? Неуж по веревке?

— По веревке, а как же еще?

Толстая веревка, спускавшаяся с колокольни до церковной крыши, болталась давно. Несколько лет пеньковые каболки мочили дожди, жгло солнце и калили морозы: доверяться ее прочности было делом более чем отчаянным.

Старик, понятное дело, не пустил Виктора в обратный путь по той же веревке, а парнишка недуром рвался к ограде, доказывая, что он на спор должен был и залезть и спуститься по веревке. Дело чуть до драки не дошло, но с тех пор старый и малый стали друзьями.

Веревка эта болталась до тех дней, пока не стали сбрасывать со звонницы колокола, и долго была приманкой для последующих сорванцов, оторвил и крышепроходцев вроде Юрки-Попа и Чуни.

Немало родится на свет божий людей, всю суть бытия которых можно уложить в формулу: «Или грудь в крестах, или голова в кустах». «Крестов» Виктор Николаевич Куликов заслужил за свою тридцатипятилетнюю жизнь предостаточно и безалаберно, обидно, никчемно вышвырнул свою буйную голову в пыльные полынные кустики калмыцких степей.

Не Потехину его судить или винить, не раз Чумчара выручал его, спасая в драках, а позже он же впервые поднимет его в воздух, даст ощутить небывалое и навсегда отравит жизнь приобщением к полету — за что Потехин все же останется благодарен до дней нынешних. И все же... Есть разница между змеем и змием, особо зеленым, и по его вине тоже после войны, по своей воле и по своей вине разобьется Чумчара сам и унесет с собой еще несколько молодых жизней.

Ладно. От винта! Мертвые сраму не имут. Склонит голову Потехин у братского памятника в Севастополе, где среди многих имен высечено навечно и имя летчика морской авиации старшего лейтенанта Куликова; не раз вспомнит, с каким восторгом смотрел он, как самолет, переходя со стригущего полета на бреющий, завывая мотором, проносился над родной улицей, и радостно было понимать, что управляет им наш, свой, соседский.

Нет надобности пересказывать рассказ, который так и называется «Чумчара», но тот, кто имел возможность не только видеть, но и слышать по радио воздушный бой, тот вспомнит, что творилось в эфире. Немецкие и русские команды, крики, стон, торжествующее «Ура!» и ругательства — все сливалось в единый звуковой ритм смертельной схватки. Боевые друзья Куликова рассказывали, что страшнее всех угроз для немецких асов были слова песни, с которой он неизменно взлетал на боевое задание: «Сторож город сторожит, видит, барыня лежит... Жмурики-мазурики, Чума-Чумчара...» Это как пароль, как боевой клич краснокожих, принадлежало только ему. Предупреждая ведомых об опасности, он орал по радио «Атанда!», за что ему не раз влетало от командования.

Куликов закончил аэроклуб имени Водопьянова в первом выпуске, от которого теперь уцелел едва ли не единственный курсант, тоже боевой летчик.

Во Дворце пионеров инструктором авиамоделизма Виктор Куликов проработал недолго, его сменил Вяча Павлов, погибший в годы войны в воздушном бою и так и не узнавший о присвоении ему звания Героя Советского Союза.

Однажды Гошке сильно досталось от командира: «Это ты чего слепил-то? Каргу, что ли? Модель не отцентрована, она будет падать, а не планировать. Смотри, как Вовка Пятаков работает. Залюбуешься, как он каждый стрингер, каждую нервюрку шлифует, даже на весах взвешивает. А ты наляпал клея, а излишки его я, что ли, срезать буду? Это же лишний вес...» «Она у меня пикирующая», — оправдывался пристыженный Гошка. «Я вот тебе спикирую, халтурщик! Переделай все сейчас же, а то в полет ни за что не возьму. Все. От винта!»

А еще через день ошалевший от восторга Гошка сидел, вцепившись в губчатую обивку кабины самолета «У‑2».

— Внимание на компрессии!

— Есть внимание!

— Контакт!

— От винта!

Показалось, что весь солнечный, великолепный мир этого утра принадлежал только ему. Било по щекам ветром, упруго трещал мотор, и Гошка, никогда не знавший скорости больше той, когда, усевшись на трамвайный буфер, трясешься, поднимая пятки, чтобы не задевать за булыжники, всем телом почувствовал ускорение. Неизведанное чувство восторженного страха, подобное только тому, когда он карабкался на колокольню, охватило мальчишку. Земля косо плыла внизу, под крылом. Промелькнули речка Царев и труба кирпичного завода. Гошка попытался встать и свесить голову через борт кабины, но Чумчара, наблюдавший за ним в зеркальце, погрозил толстым пальцем в кожаной перчатке.

Повернувшись в сторону, противоположную крену самолета, Гошка увидел только небо и далекое ватное облако. «Неужели долетим до него? — подумал мальчишка. — Вот бы Чуня поглядел на меня».

Сделав круг над аэродромом — «коробочку», само лет с хвостовым номером пять пошел в зону над деревенькой Кулаковка.

Все как велено: следит Гошка за приборами «Пионер» и «Альтиметр», мягко держится за ручку управления, а вот до педалей еле достает. И вдруг после того, как его сильно вдавило в кабину, ему показалось, что он, вылетев из самолета, помчался сам по себе куда-то вверх, к тому самому облачку. «Горка», — все же сообразил он. А когда самолет, вздыбившись и задирая колеса выше горизонта, повис на секунду, невесомый, и со дна кабины посыпался мелкий мусор, Гошка весело заорал: «Петля!» Но рот ему забило ветром.

Не ахти какой сложный репертуар мог исполнять в воздухе учебный самолетик Поликарпова, но, отштопорив и накувыркавшись минут двадцать, Куликов, в нарушение всех наставлений, косо заскользил в сторону города.

Увлеченный угадыванием знакомых улиц, домов и церквушек сверху, Гошка даже взвизгнул от радости, когда внизу совсем рядом пронеслись трубы электростанции и впереди показалась колокольня Казанской церкви.

Командир, «перепрыгнув» Кутум, подлетел к церкви на высоте креста главного купола. Гошка даже не поверил себе, что под ним родной двор, крыша и Федькина голубятня, а чуть в стороне совсем уж крохотная крыша