Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
И тот же Писемский, перед которым никто «не стелился», разглядит город куда объективнее: «С калмыцких салазок я попал по колено в грязь и едва возместился на почтовую телегу. С жадным любопытством смотрел на всех и на все. Азиатский характер дает себя чувствовать сразу: маленькие деревянные домишки, по большей части за забором, а которые на улицу, то с закрытыми окнами, — закоптелые, неуклюжие, с черепичными крышами, каменные дома с такими же неуклюжими балконами, или, скорее, целыми галереями и непременно во двор... Наступило и лето, а с ним и жара, о которой трудно вообразить. Надо представить себе самый жаркий наш июльский день, и то в самый жаркий год, и растянуть этот день на три месяца, а к этому еще прибавить удушливый ветер, пропитанный тончайшей солончаковой пылью, которая залепляет глаза, проникает в закрытые окна, сундуки, комоды. По временам для разнообразия сюда, кроме бесчисленного комарья, залетает саранча... а в августе появилась и холера. Вот вам все прелести здешнего южного климата...»
А все же поругают, поперчат и сам город, и его климат, а где-то между строк проговорятся, отдадут дань его своеобразию. Художник Василий Иванович Суриков, уроженец Сибири, человек, проживший в большинстве в областях северных широт, пишет своей семье в июле 1901 года: «Наконец достиг Астрахани. 6 дней езды. Это какая-то Венеция или Неаполь. Шумная жизнь на пристанях. Сегодня нарисовал лодку очень своеобычную и наметил на рисунке гребцов (шесть весел). Кое-какие наброски неба с водой сделал.
Жара не особенная. Терплю. Боюсь, если наступит жара, тогда я побыстрее марш домой.
Я здоров. Не беспокойтесь. Из окна у меня пристани с пароходами, лодками и барками...» И, очевидно, после минутного раздумья, в приписке Суриков признается: «Я ужасно рад, что поехал вниз по Волге. Настоящую здесь я увидел ширь, необозримую...»
Никто и никогда не брался вынести правый суд сразу над целым поколением людей. Отдельные попытки были, но проходили годы, и последующие поколения пересматривали категории суждений. Просто им были виднее ошибки предшественников. Есть один великий парадокс: время судит нас, а не мы его. Мудрые об этом помнили всегда.
Проходя мимо новых кварталов, которые теперь стоят на месте бывших степных и кузнечных улиц, прикинет Гошка в уме, сколько семей переселено сюда из подвалов, из аварийных домов, из совместных коридоров, из осыпающейся ветоши прошлого.
Кстати, на одной из новых улиц и встретился Гошке один из друзей его детства — Ибрайка. «А, Потеха! Аман исян![12] Слушай, это ты, что ли, теперь в газетке всякие заметки тискаешь? Ты же не старше меня? В одном классе были. Почему весь потрескался, как такыр? Грива вся белая — какие наши годы? У меня атай и то веселее смотрит, ему уж восемьдесят пять!»
Когда Ибрагим кончил четыре класса, его атай долго не размышлял. Он твердо верил, что династии — вещь надежная и долговременная, и определил Ибрайку в гужобоз — ездовым.
«Ничего, Гошка, — утешил Потехина жизнерадостный, розовощекий, крепкий и преуспевающий друг детства, — у нас образования мало, зато акча много. Мы везем — нам везут. Кобыла — не машина, бензина не просит. Да? Я на телеге еду, а свои «Жигули» в конюшне стоят. Я их не люблю. Башку запросто сломаешь. Да? Шоферов сколько несут, каждый день хоронят. Недавно одного хоронил. Летел, как старый баран на новые ворота, и залетел. А мы тихонько едем, далеко пойдем. Чего молчишь? Ты бы книжку свой подарил. Всякий роспись сделай, как старый друг. Я младшему сыну ее отдам. Старший ничего не читает, он говорит: от книжек менингит бывает. Слушай, у тебя менингит нет? Ну, и хорошо. Какие наши годы. Пойдем в «Акацию», мал-мал, салабуз[13] надо делать. Ты слышал, Юрка-Поп повесился? Помянуть надо. Ладно, ладно — я выставляю... У меня акча бар[14]...»
3
Среди прочих испытаний, уготованных нам жизнью, есть одно — под старость, про запас. Касается оно не всех, иных милует, но тех, кого изберет, — казнит безжалостно. В народном просторечии, сложившемся за века, это испытание укладывается в присловье — живи и помни. Все так вот просто: если жив, то помни.
Был Гошка еще первоклассником, когда благодарный за что-то звонарю, дедушке Илии, сказал он, наверное, слишком уж искренне, подкупающе искренне: «Спасибо, деда! По гроб жизни не забуду!» Выболтнул чьи-то на лету подхваченные слова и помчался, сейчас же забыв о них. И даже не обратил внимания, как грустно усмехнулся, услышав эти слова, старик, как погладил его по вихрастой башке и напутствовал: «Ладно, беги. Потом отдашь — пшеном на могилку». Было Гошке только и заботы размышлять, к чему бы это — пшено на могиле? Теперь сообразил. Но и могилы от старика не осталось. Положили, как безродного и одинокого, в скудельницу[15]. Земля пухом.
Она для всех пухом. А где же ты был, Потехин, почему если не ножом, так стекляшкой, ногтями, вставными зубами не перегрыз веревку, на которой повесился Юрка-Поп? Наподдавал бы ему, как он тебе в детстве, и его же словами заорал на весь белый свет: «Погоди, не умирай, зараза! Подержись малость, сейчас какие-нибудь молодайки, ставшие «скорой помощью», примчатся на выручку». Нет, не захотел Юрка хромать на костылях. Гордым был сокол, гордым и улетел в небытие.
Впрочем, это красивое вранье, что орлы в старости из последних сил набирают высоту и, сложив крылья, разбиваются об утесы. Домысел и то, что киты кончают расчеты с жизнью, выбрасываясь на берег. В мудром своей свирепостью и неподкупностью мире природы никто, кроме человека, самоубийством бытия не завершает. Это завет рода.
Что теперь проку гадать, думать и предполагать, каким отчаянием был охвачен Юрий Николаевич Покровский, когда, чисто выбрившись, стал вязать себе петлю! Кто-то заметил, что самоубийство — высочайший взлет воли для людей безвольных и самое нижайшее падение ее для людей волевых. Кто знает? Бывают афоризмы, утешающие только их авторов. О Покровском нельзя сказать, что это был человек безвольный. На Финскую он ушел добровольцем, в лыжный батальон, а и на лыжи-то он впервые встал в Москве, приехав учиться в институт. Какие у нас при пыльной чамре лыжи? А через полгода и институт — по боку, потом доучимся. Потом было скороспелое штурманское училище и Великая Отечественная. После нее — гражданский воздушный флот.
А с какой гордостью и радостью он подмигивал сразу же после войны, еще на самолете «ЛИ‑2», прокладывая курс на Москву: «Отвык на Москву курс держать, на Берлин привычнее».
Живой,
