Не расти у дороги... - Юрий Васильевич Селенский
Вовку Пятакова фотограф вперед поставил, он повыше, повиднее, опять же в галстуке, да и модель у него побольше и получше — почти готовая, но все равно — вот он, я! Там, где и «др.».
Тогда еще Потехин не подозревал, что суждено ему на весь век оставаться там, где и другие. Но он особо и не убивается — «и другие» тоже народ хороший. Надежный. И даже инструктор авиамоделизма его тогда утешил: «Всех же в газету не утискаешь. Кто-то и за рамкой должен оставаться. Всегда так было». А фотокорреспондент тов. Юлпатов, когда инструктору карточку дарил, тоже Гошке обещал, что в следующий раз он его обязательно вперед поставит и подпись с него начнет.
Ждет Гошка этого случая. Долго ждет. Вчера только Костю Юлпатова встретил:
— Здорово, богатырь! Как дыра-то в боку? Одна заживает, другая нарывает?
— Ой, не говори, — улыбается Костя. — Весь стал я «БУ» четвертой категории, заплата на заплате...
— А кой тебя черт дернул лезть в наступление? Сидел бы в Батуми, а ты сам в десант напросился...
Посмеивается, придерживаясь за бок, тов. К. Юлпатов: спортсмен, моряк, десантник, фотокорреспондент, инженер, воспитатель мореходки — тоже братва селенская, с Грязной улицы. Сначала лащ, потом — пацан, потом — студент ГИИВТа, потом — десантник и только после этого — инженер. Но это теперь они Костя и Гошка, а тогда — позволь-подвинься! Не Костя, а Константин Сергеевич. А велика ли разница в возрасте — десять лет? Это когда как. Если мне десять, а ему двадцать, то не одни интересы, не одна компания, не одни и те же затеи. Люто завидовал Гошка К. Юлпатову, когда он, взобравшись на самую высокую ступеньку вышки для прыжков в воду на водной станции «Динамо», отталкивался от трамплина, крутил два сальто и гвоздиком входил в воду, головой вниз. А Гошку в то время и на станцию-то не пускали, не только что на вышку. Зло брало, и со зла шли на Коммерческий мост или к Горячке и тоже крутили и ляпались плашмя, так что спина красной становилась. И, оправдываясь, говорили — дело в трамплине.
Странно все устроено в этом лучшем из миров: сначала десятилетние завидуют двадцатилетним, потом семидесятилетние завидуют шестидесятилетним. А чего завидовать-то? Небось стодвадцатилетним никто не завидует. Каждому свое.
И когда теперешний Гошка Потехин находит в бумажном хламе старую газету, то с изумлением рассматривает фотографию, где он стоит, старательно выпячивая на передний план свою авиамодель, будто он поросенка на базаре предлагает. И не завидует он тому вихрастому огольцу в ушитом мамином джемпере. А ну его, это детство, хлопот с ним не оберешься, и повторять его не приведи бог. В шестьдесят лет спокойнее, определеннее и яснее все. Хлопот, правда, не убавилось, но привык к ним.
Да и почета побольше. Стоишь в очереди с «и другими» вместе и вспоминаешь, как тебя в детстве обижали, каждый норовил тебя вытурить из очереди, редко кто заступится. А нынче — позволь-подвинься. Попробуй вытолкай какой-нибудь десятилетний шкет Гошку из очереди.
Вот, правда, если тридцатилетний на ногу наступит и, обдав перегаром, посоветует: «Иди, батя, на улицу С. Перовской, там вашего брата на кладбище без очереди пропускают...» Ну, тогда вспомнишь опять про разницу в возрастах.
Теперь что Потехину? В любой дворец его пропускают, хоть во Дворец бракосочетаний — пожалуйста! Или в тот же Дворец пионеров зайди. Еще пацаны и с песней встретят: «Не стареют душой ветераны, ветераны стареют спиной». А тогда не враз и не просто было попасть Гошке во Дворец пионеров. Все та же успеваемость подводила. Вальку и Вовку Пятаковых уже приняли во Дворец, Чуню и то обещали записать, если он исправит «пос.» по алгебре на «хор.». А Гошке надо было за одну четверть один кол, одно «плохо» и два «пса» исправлять.
Ничего, была бы только цель высокой, — поднатужился и под всеобщие приговаривания: «Вот ведь может, а не хочет» — была и Гошке написана долженствующая характеристика для поступления в желанный дворец.
И вот настал день открытия. Никто не опоздал, и даже некоторые явились с утра пораньше. А так как их никто заранее не пустил за ленточку, не перерезанную, то и подались они на Волгу, где до начала торжеств вывозились, как поросята. А Гошка ничего, при полном параде явился.
После окончания короткого митинга секретарь окружкома партии сказал: «А теперь, юные ленинцы, я предоставляю слово одному из тех рабочих людей, которые этот дом построили своими руками. Вы знаете, что весь город готовился к открытию, много предприятий, и особенно судоремонтный завод имени Урицкого, приняли участие в оборудовании кабинетов и лабораторий. А вот он, Павел Сергеевич Беглецов, рабочий-каменщик, строил этот дом еще до революции для богатого лесопромышленника Губина. Кирпич к кирпичу выкладывал он этаж за этажом и даже мечтать не мог, что не богачам он строит этот прекрасный дворец, а детям рабочих и крестьян. Вот послушайте, что он хочет вам рассказать».
Вперед довольно шустро выдвинулся щуплый старикан в косоворотке и, переступив с ноги на ногу, неожиданно задорным тенорком заявил: «Здрасьте, дети-ребятишки и также их родители и их руководители. А я и впрямь этот дом построил. Не один я, понятное дело. Нас, только каменщиков, здесь работало более тридцати душ. А все же вся там фигурная или карнизная кладка вот этими руками сложена. А вот печи с изразцами не мы клали. Что нет, то нет. И то правда, что когда мы работали, не только я, но и десятники в голову взять не могли, что спустя немного лет дом этот станет пионерским Дворцом. Он и так дворец. А как же? Сколь в нем комнат, залов, приемных, не считая коридоров. На каждый этаж свой плант был, и каждому помещению своя надобность была предназначена. А ведь у покойного Губина и вся семья-то, считая приживалок, была душ на восемь, не более того. Ежели на каждую душу по комнате отвести, и то не более полуэтажа уйдет. А остальные и залы и кабинеты пустовали! Он в наймы квартиры не сдавал, арендаторов гнал взашей. И, значит, мы зазря такой домину отгрохали? Чего же ему пустовать-то? Ну, понятное дело, хозяйская библиотека, кабинет, на
