Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

— Это прежде всего относится к тебе самой! — воскликнул я, гладя её удивительно упругое, гладкое и прохладное тело.

Мириам тихо засмеялась:

— Есть ещё один признак хорошей породы.

— Какой?

— То, что у тебя так долго... — шепнула она мне, смущаясь.

— Не согласен, у тебя ведь как раз наоборот!

— Милый, так и должно быть. Хорошая порода у женщин сказывается, когда они быстро кончают и...

— Быстро начинают снова? — досказал я, и Мириам согласно кивнула.

Несколькими годами позже, изучая индийскую «Кокашастра»[83], я увидел, что Мириам рассказывала мне тысячелетнюю мудрость индийской науки любить.

Особая отрешённость и сосредоточенность отражались на лице Мириам, она отдавалась с предельной открытостью, с закрытыми глазами и закушенной нижней губой. Её ритмические вскрики были сдержанны, исторгались как бы через силу.

Это было религиозное служение, резко контрастировавшее с яростным комом страсти, в который превращалась Тамара с её бешеным нетерпением и кобыльей силой.

Если сравнить Мириам с двумя другими великолепными женщинами моего прошлого, не считая эпизода с японкой, то в Мириам не было ничего похожего на беспечную отчаянность Люды или тигриное бешенство Тамары — те обе стремились слиться, вобрать меня в себя, в то время как Мириам, наоборот, даже чуть-чуть отдалялась, несмотря на пламя самой горячей страсти, пожиравшее её, так как она должна была подняться ещё выше, ещё на одну ступень в своём религиозном служении Эросу.

Удивительная гибкость и физическое развитие Мириам, как у хорошей художественной гимнастки, позволяли ей проделывать самые различные, казалось бы, невозможные позиции соединения. Но как-то очень быстро она увидела, что для нас обоих они не нужны, и наибольшее удовлетворение приносит простая «древняя» позиция индусов, а также так называемая «малайская» позиция (наперекрест друг друга, с ногами, чередующимися у меня и у неё). Обе с «павлиньим добавлением», то есть одна нога Мириам обвивала меня за талию, а другая выпрямлена, высоко поднята и прижата к собственной груди со ступнёй, касающейся моего затылка в древней позиции, или на моей спине - в малайской. Кроме того, большое наслаждение приносило положение Мириам ничком, с подложенной под живот подушкой, а я лежал на ней сверху и сзади, то есть в индийской аталане.

И всегда Мириам оставалась серьёзной и сосредоточенной, точно предаваясь таинственному и возвышенному обряду. В ней не было ни весёлой отчаянности Люды, ни истового служения мужчине Кунико, ни яростной исступлённости Тамары.

Мириам научила меня тому, что знали издавна индусы: согласованной ритмике медленных движений, когда её тело становилось подобным медленно опускающейся и поднимающейся волне, а я так же точно отвечая ей, медленно вводил и выводил свой линга во всю его длину. Это, приглушая неистовство, погружало обоих в гипнотическое состояние наслаждения, в своеобразную нирвану пола, и сочетание могло длиться очень долго, вероятно, час или более!

Лёжа на животе, она любила, чтобы я, протягивая вперёд руки, брал её груди, сжимал и ласкал соски, а она, прижав свой подвижный, круглый зад к моему животу, извивалась, то надвигаясь на член толчками, то вращая задом из стороны в сторону. Линга, доставая до дна, приносил ей особое наслаждение.

В обычной позе, но с «павлином», Мириам выгибалась мне навстречу, и, в яростной страсти, закидывала голову, поднимая груди, и вся вытягивалась, стараясь насадиться на глубоко вошедший член. В этой позе она бесилась и стонала больше всего, хотя мне казалось, что больше всего наслаждения ей доставляла позиция на животе.

Когда она уставала, я предлагал ей перевёрнутую позицию — верхом, ту, в которой так искусна была Люда, но Мириам никогда не соглашалась на неё, говоря, что она ощущает себя женщиной полнее всего под мужчиной, чувствуя его силу и всё тело. При этом ответе меня куснула ревность, что она уже знала и «верховую» позицию, но Мириам знала уже так много, что её надо было или принимать как есть, или отвергнуть начисто. Я принял её начисто.

Расстаться казалось невозможным, и всё же это было неизбежно.

Я не мог отвести глаз от Мириам. Её прекрасное тело, утомлённое и возбуждённое долгой и сильной страстью, стало ещё красивее. Что-то неуловимо изменилось в линиях тела, в лёгких западинках на боках, в углубившихся складках паха, в ставших чуть-чуть более крутыми очертаниях бёдер, в ещё сильнее поднявшихся вверх сосках грудей. И некрасивое лицо девушки, освещённое широко открытыми глазами, которые стали совсем прозрачными, глубокими и лучистыми, с припухшими алыми губами, с печатью пережитого духовного подъёма, сделалось безусловно прелестным.

Медленно-медленно, точно с большим усилием, опустились ресницы Мириам в ответ на мой взгляд.

— Поцелуй меня так, чтобы остались знаки... надолго... сюда и сюда, и ещё... — девушка показала на плечи, груди, живот и бёдра.

Я послушно запечатлел большие синие отметины там. где она показала, и прибавил ещё и на внутренних сторонах бёдер. Потом, спохватившись, спросил:

— Но как же, Мириам? Если увидят?

— Никто не увидит, и никто не может, — с отбрасывающей вопросы решительностью отвечала девушка.

Я воспользовался моментом, чтобы повторить свои вопросы о жизни, будущем, замужестве-незамужестве Мириам. Поднялись опустившиеся ранее ресницы, и взор прозрачных глаз потерял сияние бесконечной нежности, приобрёл спокойную твёрдость.

— Милый, ничего интересного нет для тебя у Мириам. Мы не можем быть вместе, зачем же мне передавать тебе свои заботы и тяжесть моей жизни? Зачем и мне знать твои? Пусть всё у нас будет как в чудесном сне — мы двое совсем открыты друг другу в лучшем, что у нас есть, оба здесь, в этом домике, как во дворце счастья, как в раю, нагие, свободные и беззаботные. Всё другое пусть останется за порогом, оно не твоё и не моё, и не наше вместе.

Я впервые встретился с таким желанием, и тогда оно не показалось мне правильным. Я мучился любопытством узнать как можно больше о Мириам, желанием вполне естественным в моём положении. Но выслеживать Мириам я не мог и так и не узнал ничего о ней. Никогда.

Мы расстались, чтобы встретиться через два дня, потом раз через четыре дня, потом два раза через день. И с каждым разом девушка казалась мне прекраснее.

Я узнал, что красота — это не какой-то предельный канон, — нет, красота человеческого тела может возрастать всё больше, становиться всё сильнее и ярче