Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

на спину, и как-то сумела подставить мне для поцелуя свою высокую йони. Я не замедлил с крепким поцелуем, и, будто выполнив некое испытание, Мириам мгновенно извернулась, и я оказался с ней рядом на ложе. Медленно раскрылись её колени, а руки так и остались закинутыми назад-отдавая всё тело в полную мою власть. Так же медленно-подчиняясь торжественной серьёзности девушки, я стал сильнее и глубже входить в неё.

Дыхание Мириам прервалось, она крепко обвила меня ногами, вздымая свои груди и прикусывая нижнюю губу. Она замерла, напрягшись струной, а член входил всё глубже -видимо, она не ожидала его длины.

— Ах! — вдруг громко вскрикнула Мириам, — ах! — и её неподвижность сменилась ритмическим движением на спине, девушка извивалась, точно ползущая змея, сильно и сосредоточенно, изредка вскрикивая глубоким грудным голосом. Её серьёзное, похожее на служение некому божеству чувство захватило и меня.

Второй раз, который длился гораздо дольше, я, охваченный всё более сильным желанием, действовал сильнее, с нарастающей скоростью, и Мириам, словно попав на раскалённый кол, вертелась, извивалась, выгибалась дугой, оглашая низкую пустую комнату стонами и нежными криками.

И снова наступал экстаз, и снова Мириам вся откидывалась назад и выгибалась, отдаваясь вся до последней частицы тела, и её нежные полувскрики-полустоны звучали всё чаще после первоначальной молчаливой сосредоточенности.

Странное ощущение особенной благодарности переполняло меня. Я целовал Мириам всю, от пальцев ног до маленьких ушей, старательно пересчитывал губами все некрасивые щербинки на пылающем лице. Час за часом всё теснее становилась наша почти немыслимая близость. Никакого стыда, всё абсолютно открыто и ясно, всё можно — таким ощущением любви и страсти, наверное, обладали олимпийские боги Эллады.

Единственно, чего почему-то очень стыдилась девушка, — когда в моменты самой горячей страсти губы её туго сжимавшей меня йони при движении издавали звуки поцелуев. В полузабвении Мириам прикрывала глаза тыльной бороной ладони и твердила:

— Ой, как стыдно, стыдно!., как стыдно!

Мы не заметили, как кончился день, наступила тёплая и звёздная южная ночь. У меня было ощущение, точно я стал невесомым, — так легко и прозрачно было чувство тела.

Вконец измученная Мириам тихо лежала, касаясь то губа-ми, то кончиками ресниц моего голого плеча, изредка шепча.

- Я не знала, я не знала...

- Что ты не знала, дорогая? — спросил я.

- Что может так быть... что я смогу точно лететь над всем миром и — до звёзд.

Я начал задавать обязательные вопросы, которые теперь, после такой близости, стали неизбежными и для девушки. Я узнал, что Мириам — дочь таджички и русского (вот откуда эта белая кожа, эти точёные формы, эти серые глаза — от древнейшего арийского корня!). Отец был убит, а Мириам ещё маленькой удочерена новым мужем своей матери — узбекским татарином. Что ещё в детстве она была красивой, а потом вдруг заболела оспой, и всё погибло! Тогда одна старая женщина, когда-то бывшая при дворе эмира бухарского, взялась за «воспитание» Мириам. Она говорила девушке, что тело её — божественно (с чем я не мог не согласиться!), но красота лица невозвратно испорчена. Поэтому единственное, с чем она может иметь успех в жизни, — это её тело и страсть. Значит, она должна постигнуть древнюю науку страсти, которую знала старуха, и она обучала её — как -я уж не решился спросить.

Старая женщина часто повторяла, что Мириам создана для любви, но несчастье с болезнью теперь изменило её судьбу, и, не имея красивого лица, она должна в совершенстве владеть искусством страсти, чтобы властью тела победить и накрепко привязать к себе мужчину. И юная девушка, почти девочка, но уже с горячей кровью, верила ей и слушалась во всём.

— И что, как удалось победить и привязать? — неловко и ревниво спросил я.

Неожиданно Мириам разрыдалась так, что я оторопел и принялся как мог утешать свою нагую возлюбленную. Она так и не сказала мне ничего, но чутьём, не имея возможности даже определить свои чувства, я понял.

Если, с одной стороны, девушка казалась сильной, щедрой и властной в своей огненной страсти, то с другой, она была очень чувствительна и очень легко ранима как раз в наиболее беззаветные мгновения полной и беззащитной открытости всего её существа — и души, и тела. Ярко, так. как это может подсказать лишь сильная ревность, я представил Мириам такую, как я теперь знал её, в объятиях любого негодяя — холодного циника, себялюбивого развратника или просто слабого человека. Пришло понимание всей трудности её пути через жизнь — такого пути, и огромная бесконечная нежность заставила сжаться моё горло. Я принялся покрывать её всю поцелуями, чтобы успокоить и отвлечь от чего-то безрадостного, чего я не знал, да и не хотел знать.

И снова в нищенском домике, затерявшемся среди зарослей собранной кукурузы, раздались её нежные стоны. На этот раз движения её тела не были порывисты и быстры. Медленно, с совершенно закрытыми глазами, Мириам плавно извивалась вокруг меня какими-то слитными воедино изгибами в талии, ногах, поворотах плеч, подставлявших крепкие, чуть ли не каменные груди моим губам и рукам. Губы её йони сильно распухли от долгой страсти и ещё туже сдавливали мой линга, а тоже сильно распухшие красные губы её рта оставались полураскрытыми, показывая ровные зубы.

Может быть, впервые в жизни половое соединение, столь часто превращающее неумелого и тупого человека в животное ещё большее, чем он есть в обычной жизни, действовало на меня совсем по-другому. Чистое и высокое чувство наполняло всего меня, и через самую бешеную страсть я отрешался от обычной жизни, становясь выше её, поднимаясь к звёздам через звёзды меток от яростных поцелуев на гладком теле Мириам, через её слияние со мной, придававшее необыкновенную нервную силу, достаточную для высокого взлёта. Так можно взойти на вершины жизни как раз через наиболее сильное проявление животного существа человека — в этом великая его сила! Но и великое напряжение, полная отдача себя, необычайный накал всех чувств сразу требуются для этого — тут и яростная страсть, и умилённая благодарность, и тихая нежность, и безграничное утешение.

Больше не было сил, и мы с Мириам долго лежали молча, слушая лишь биение наших сердец и остро чувствуя близость и прикосновение наших тел.

Пора было расставаться. Кончился день, прошёл вечер, наступала ночь.

Мириам, смело оглядывая меня, сказала:

— Ты хорошей породы, и ясный...

— Почему? — спросил я.

— Волосы на твоей голове