Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

с какими-то едва заметными изменениями линии тела, и ещё сильнее — с отражёнными на теле или просвечивающими через него духовным подъёмом, психическим состоянием и возрастающей силой любви.

Я знал, что если бы Мириам захотела, то я, бросив всё, пошёл бы с ней «на край света». Но она не хотела или не могла, хотя я не раз умолял её остаться со мной. И, конечно, не искусство древней науки страсти овладело мной и околдовало меня. Мириам уже при второй встрече отказалась от разнообразия поз и положений, которые она попробовала в первый раз. Девушка и не могла иначе, потому что слишком долгое соединение захватывало её и отнимало все силы и в одной естественной позе, а её изумительно гибкое тело отвечало мне и в этой «простой» позе так, что богатство ощущений было на самом деле совершенно неисчерпаемым и сила страсти возрастала с каждым новым объятием.

— Я в плену у тебя, — говорила мне Мириам, — я вся до глубины души твоя пленница, оплетённая цепями страсти, и эти цепи — необыкновенное счастье. А ты, милый?

И я отвечал девушке совершенно правдиво, что никогда не было у меня женщины, ей подобной, хотя в прошлом их было немало.

Мириам не была обыкновенной женщиной в своей страсти — она была богиней, настоящей древней богиней, ставшей возлюбленной смертного. Неиспытанная, захватывающая благодарность наполняла меня и требовала выхода. Я без конца целовал всю Мириам, до самых сокровенных мест её тела. Такое богатство страсти не могло быть у девушки без известного оттенка сапфизма как отражения предельной женственности её натуры, и я сам, до краёв наполненный страстью и желанием, тоже приобретал какую-то часть женской природы. Казалось, уже нечем более выразить переполнявшую нас любовь, мы становились как будто двумя подругами, по-женски глубоко ощущая соприкосновение тел. Это было сначала так неожиданно для Мириам, при совершенно несомненной моей мужественности, что она замирала, не дыша, и лишь потом поняла всё без слов и жестов.

Приближался мой отъезд, и вот, после пятой встречи, когда мы шли через поле от домика к главному арыку, я заметил необычайную бледность Мириам.

Я спросил у неё, не больна ли она, и тут...

Я навсегда запомнил то место, где Мириам сказала мне это. Огромный покривившийся тополь склонялся к шумящей воде арыка, чистейший воздух раннего среднеазиатского утра позволял видеть вдали снежные зубья далёких вершин на сияющей голубизне неба.

Мягкая пыль, припудрившая голые ноги Мириам в открытых сандалетах — эти стройные ноги, много раз обнимавшие меня в безумной страсти, слегка запавшие, испещрённые рябинками щёки, глубокие чёрные тени вокруг глаз, внезапно взглянувших на меня в отчаянной тоске так, что я почувствовал буквально удар.

Глаза опустились, и глуховатым от волнения голосом девушка сказала:

— Больше не увидимся, прощай, мой любимый, мой свет и солнце, моё сердце.

Онемев, я протянул руки к ней. Мириам отстранилась, потом так сильно прильнула ко мне, что я пошатнулся. Долгий, долгий поцелуй, в который она вложила всю страсть, нежность и ласку. Со стоном девушка оторвалась от моих губ и... побежала.

Я кинулся за ней, догнал, схватил. Мириам вырвалась и, задыхаясь, сказала:

— Ради нашей любви, ради меня... во имя всего, что было... не иди за мной... молю тебя... уходи! Уходи, моя радость, уходи, моё солнце!

И снова лёгкий бег девушки, несколько секунд моей нерешительности — и Мириам исчезла за углом ближайшего к арыку дома. Я пошёл за ней, остановился и вдруг понял, что ничего не получится. Всё же я понёсся вдогонку, но, когда завернул за угол, от Мириам не было и следа. Обшаривать ближайшие дворы после её просьбы не показалось мне достойным окончившейся сказки.

Медленно я вернулся к арыку, к тому месту, где мы расстались, как будто не был в силах покинуть его. Долго, не знаю сколько, я стоял там и курил, позабыв обо всём на свете, и наконец медленно побрёл к своим обычным делам, к счастью, настолько напряжённым, что они давали подобие забвения и кончались поздно ночью.

Наступили странные дни и ещё более странные ночи. Необыкновенно сильная страсть, становившаяся всё сильнее и тоньше, всё нежнее и глубже, оборвалась внезапно, как ударом грома, хотя оба мы давно уже жили под нараставшей тревогой неизбежной разлуки. Надо отдать должное Мириам, она не раз говорила мне о том, что мы скоро расстанемся и что это неизбежно, как бы мы ни любили друг друга. Но в это не верилось, как в смерть, и когда это случилось, то оно всё равно было внезапным — слишком много нежных нитей связывало нас.

 Оборванная, осаженная на всём скаку страстная любовь нанесла мне какой-то шок — внутренне я продолжал ещё жить в том мире, и всё остальное не имело ни цены, ни смысла. В то же время слишком ответственна и напряжённа была моя деятельность по реэвакуации, и я продолжал действовать наподобие некоего робота с заданной программой поведения в делах и семейном быту. Механизмы делали своё дело без всякого участия подлинных чувств, без волнений и ощущений — металлический робот было самым подходящим словом. Каждый кусочек свободного времени я отправлялся бродить по улицам Фрунзе, примерно в тех местах, где я встречал Мириам, но ни разу не мелькнула даже издалека её незабываемая фигура, хотя каждое белое платье заставляло останавливаться дыхание и сердце подступало к горлу.

Но я так и не встретил Мириам и понял, что, наверное, она уехала куда-то на время или насовсем, чтобы избежать возможной встречи, не будучи сама уверена в своей твёрдости. Как я узнал потом, так и было!

Теперь я довольно часто видел сны с Мириам — девушка стояла или в низу, или на верху лестницы, прикованная к стене или колонне. Я бросался к ней, к её протянутым рукам, но тут неизменно оказывалось, что лестница обломана и ужаснейшая пропасть разделяет нас. Я метался по краю, смотря вверх или вниз, в зависимости от того, где во сне оказывалась девушка, или отваживался на безнадёжный прыжок, после которого проваливался в пучину сна без видений или просыпался с отчаянно бьющимся сердцем.

А потом длинный эшелон повёз меня со всем моим небольшим семейством в Москву. Это было тогда, когда я прославился на всё биоотделение своей грубостью «бывшего матроса», скомандовав на одной станции, которую с нетерпением ожидали все наши «учёные» обыватели в надежде поспекулировать солью:

— Ну, звери, набрасывайтесь!