Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

Я с усилием отпер старый замок, и мы оказались в тёмных сенцах с глинобитным полом и двумя ступеньками, ведшими ко второй двери во внутреннюю комнату.

— Запри дверь ключом изнутри, — сказала девушка почему-то шёпотом, — и подожди меня здесь, пока я не позову.

Голос Мириам дрогнул, и она скрылась за второй дверью. Я остался в темноте, едва сдерживая своё нетерпение, но ожидание не было долгим.

— Я готова, милый, — глухо прозвучал зов Мириам из-за двери, — входи, только... Только — сними с себя всё, совсем всё, там.

То, как это было сказано, развеяло малейшие оттенки сомнений и опасений, так часто звучащие в делах любви. Сбросить с себя всю одежду было делом пяти секунд, и я поднялся вовнутрь домика. Мои глаза привыкли к темноте сеней, и потому слабый рассеянный свет из щелей между потолком и крышей да несколько тонких золотых лучиков из запертых ветхих ставень показались мне яркими. Мириам, совершенно нагая, стояла посредине маленькой комнаты, прикрыв руками глаза.

Не сразу дошла до меня великолепная красота её тела, которое, будучи обнажённым до последней морщинки, не только ничего не утратило из влекущей таинственности красивых линий под тонким платьем, но, как это бывает лишь в очень редких случаях, получило ослепительное подтверждение. Подтверждение всем смутным догадкам мужчины, смотрящего на свою будущую возлюбленную совсем одетую и лишь в соответствии со своим опытом, интуицией и вкусом угадывающего красоту.

Помню, сначала меня поразил странный контраст между загорелыми ногами и руками и белизной её гладкой, даже, может быть, слишком гладкой для такой белизны кожи. Казалось, она была одета в чулки цвета загара, заходившие выше колен, и в старинные перчатки до плеча. Кожа была белой даже для рыжеволосой, а не то что для такой яркой брюнетки, какой была Мириам. Никакого пушка или волосков не было на этом теле статуи. Волосы на лобке были удалены по обычаю мусульманок, и губы её очень высоко расположенной йони были обнажены в одновременно вызывающей готовности и какой-то детскости.

Её фигура была совершенно критской — осиная талия, мощные бёдра и сильные полушаровидные груди — идеал женской зрелой красоты. Плотно сомкнутые бёдра не имели никакого просвета и очерчивали удивительно красивую линию, точно надутые крепким ветром паруса. Спереди бёдра тоже были выпуклыми, отчего треугольник богини казался углублённым, переходя в продольную бороздку плоского, мускулистого, как у танцовщицы, живота.

Мириам, стоявшая, замерев, точно живая статуя, навсегда врезалась в мою фотографическую память, благодаря которой я помню каждый поворот когда-либо проеханной дороги, все пейзажи и, уж конечно, в абсолютной точности тела и лица любимых женщин — тех, с кем было незаурядное чувство.

Странное сходство было между Мириам и Людой, хотя, казалось бы, они резко отличались друг от друга.

Чёрные волосы и ослепительно белая кожа Мириам, её точно полусферические тесно и высоко посаженные груди с поднятыми вверх тугими сосками, наконец, её высокое расположение йони (высоко ценящийся королёк). Я знаю, что обращённые вверх соски грудей тоже очень ценились в гаремах Востока и в древней Элладе, но почему — так и не смог узнать.

Пепельно-золотистые волосы Люды, её низко посаженные груди, как широкие конусы с прямо-торчащими вперёд сосками, кожа с красновато-золотистым загаром, нежные рыжие волосы на треугольнике, её далеко отставленная назад йони, которой она несколько стыдилась.

И у обеих — безупречно гладкая кожа, без всяких волос, кроме «положенных» мест, густейшие волосы, чуть завивавшиеся (длинные у Мириам, стриженые у Люды), тесно сближенные груди, осиные талии у обеих, сильные и стройные ноги у обеих, крутые бёдра и круглые зады, блестящие, яркие глаза, круглые, твёрдые подбородки.

И ещё чем обе очень походили друг на друга — это сильная выпуклость бёдер спереди, благодаря чему треугольник лобка не выдавался над ними, а казался утопленным между бёдрами, несмотря на обладавшие сильными мускулами животы.

Обе женщины одинаково отличались от Тамары большей одухотворённостью своих лиц и тел, как бы отражавших какой-то утончённый облик служительниц Афродиты, хотя и излучавших большую чувственную силу.

Тело Тамары, хотя и не менее прекрасное и скульптурное, но более массивное и мускулистое, было полно могучей анимальной силы. Тамара вызывала ярое желание и слепое восхищение, а нагота Мириам и Люды требовала ещё и поклонения, обещая нечто высокое.

Всё это, конечно, пришло мне в голову много позднее, лишь по памятному слепку обнажённой Мириам, разумеется, не в тот момент, когда я с бешено бьющимся сердцем любовался ею и в то же время сбрасывал свою лёгкую и простую в жаркой Киргизии одежду.

Был вызов, и была победа в этом прекрасном теле, и я замер от восхищения, в то время как Мириам стояла, закрыв ладонями лицо. Внезапно она отняла руки и прочитала на моём лице ответ, какой был ей нужен, — глаза засияли гордостью — настоящие серые озёра. Грудь поднялась ещё выше в нетерпеливом вздохе.

Мириам заложила свои косы чёрным венцом, и теперь её голова запрокинулась назад, словно под их тяжестью. Одним прыжком я оказался подле неё и схватил её за талию, но Мириам повернулась ко мне спиной, прижавшись внезапно и крепко. Её руки обняли мою шею, голова легла на плечо, губы искали мои губы, а гладкий зад тесно прильнул к моим бёдрам. Всё её тело казалось удивительно упругим и точно отполированным и прохладным, за исключением горевших в огне губ и сосков. Её зад стал совершать вращательные движения, скользя по моему уже до предела напряжённо члену, а груди отвечали этому порывистыми движениями в моих ладонях. Неиспытанная яростная страсть поднялась во мне. Я поднял Мириам на руки и опустил на широкие нары у стены, покрытые ковром и застеленные пёстрым ватным одеялом.

Она запрокинула голову, чтобы подставить мне полураскрытые губы, и с осторожной нежностью обняла мою голову руками, целуя меня один, другой, третий раз. Я положил руки на её твёрдые, точно ядра, груди. Они были будто действительно сделаны из отполированной слоновой кости Мириам вздохнула полувздохом-полустоном, но никакой торопливости, столь свойственной женщинам, называющимися «темпераментными» («скорей, скорей, лишь бы избавиться от мучения страсти»), не проявила. Она, как и некогда Люда, служила страсти гордо, с глубоким достоинством. Медленны и плавны, почти торжественны, как у богини, были её движения, когда я стал целовать её груди, сдавливая соски зубами, и каждая мышца её очень развитого тела отзывалась на мой поцелуй и ласку, как у арабской танцовщицы на удар барабана.

Она внезапно согнулась кольцом, закинув ноги мне