Речные рассказы - Александр Исаакович Пак

В трамвае, держась за петли, Малышев говорил Басырову:

— Ты можешь уже написать своим старикам в колхоз, что работаешь на самом передовом судне.

Басыров, крепкий парень с коротко остриженными волосами, в прошлом году пришел на судно из башкирского колхоза и плавал уже вторую навигацию.

По-русски он говорил довольно чисто, но медленно, точно подбирая слова и обдумывая их. В прошлом году он много наслышался об аварии Севрюгина и знал, что «Днепрогэс» теперь возьмет такой же воз. Как и все, он верил, что «Днепрогэс» пройдет, но писать об этом, как советовал товарищ, он не хотел, потому что в нем еще не выветрилось суеверие и он «боялся сглазить».

— Нет, может бывать авария, — ответил он, тоже держась за петлю и покачиваясь от быстрого движения трамвая.

Малышев уничтожающе посмотрел своими синими глазами на черные густые волосы Басырова.

— Тебе надо подучиться, — произнес он. — Я серьёзно говорю тебе это, как комсорг.

На складе они получили две бухты тросов и погрузили их в кузов машины. Когда машина неслась по улицам, матросы сидели на бухтах и ветер развевал волосы Малышева и совсем не трогал черный ежик волос Басырова.

Малышев примирительно сказал:

— Ну, теперь ты веришь?

Басыров нагнулся к Малышеву и, стараясь перекричать шум, крикнул ему в ухо:

— Верю. Только писать нельзя.

По дороге заезжали в комиссионный магазин, и Тропов, сидевший в кабине с шофером, без размышлений, и даже толком не осмотрев, купил вышивальную машину, вероятно, ту самую, которую видел бухгалтер. Ее тоже поставили в кузов.

Почти вся команда выбежала на берег выгружать бухты, и все радовались этому событию так, как будто это были не простые тросы, а нечто гораздо более значительное. Этим тросам придавали скорее символическое значение: они обещали двойной воз, новый славный день в работе судна и не только на словах, а как нечто вполне реальное.

Нины не было на судне. С утра она ушла с девочками в город. Николашка спал у Насти. В каюте было непривычно тихо. Свернувшись в клубок, кошка лениво грелась в солнечном квадрате. «Зайчик» играл на белоснежной скатерти. Вышивальную машину втащили и поставили посреди каюты, согнав кошку с солнечного квадрата.

Тропов утомился, вспотел, но был доволен. Он выложил на стол свертки с колбасой, семгой, конфетами, поставил бутылку «Карданахи» и торт, решив вечером отпраздновать наступление «новой эры», как он зазывал проводку двойных караванов.

Для детей он накупил игрушек: Вере куклу с закрывающимися глазами, Николашке побрякушки, пирамидку, кубики, а Леле книжку с картинками.

Вытирая пот со лба, Тропов устало опустился на диван, чувствуя, что сегодня у него счастливый день. Он начинает настоящее дело, готовится осуществить свою мечту. Потом он с улыбкой подумал о том, что нинину мечту он уже осуществил. Его радовали и детские игрушки.

Только раз у него мелькнула мысль, что ушло очень много денег. Но он без труда отогнал эту неприятную мысль.

Нина с детьми вернулась в отсутствие Тропова, которого вызвали в диспетчерскую на пристань.

Машина, сверкавшая никелированными частями, ошеломила Нину. Минуту она стояла неподвижно, любуясь ею и ни о чем другом не думая, потом обошла вокруг нее, решила, что эта машина точно такая, как у Насти, и на мгновение испытала такое искреннее удовольствие, что не обратила внимания на Веру, восторженно лепетавшую что-то о кукле, которая закрывает глаза.

Вошла Настя, и Нина спросила ее, не знает ли она, откуда появилась машина.

— Александр Иванович только что привез. Купил в комиссионном.

Тут только Нина обратила внимание на стол, заваленный покупками, и сообразила, что Саша, вероятно, получил премию.

— Сколько она стоит?

Жмыхина не знала. Позвали Малышева и Басырова. Они тоже не знали. Нина отодвинула машину в сторону и больше не глядела на нее.

Когда Тропов вошел в каюту, веселый и довольный, Нина сурово взглянула на него, и Тропов понял, что надвигается буря. Он неуверенно спросил, нравится ли ей машина.

— Сколько она стоит?

Тропов помялся. Только теперь ему пришло в голову, что машина слишком дорога, и с напускной небрежностью он ответил:

— Какая разница; важно, что у тебя теперь есть машина.

— Тебя спрашивают, сколько?

Тропов сказал.

— О! — простонала Нина. Лелькина шубка, сашин отрез, бархатная скатерть, — все отодвинулось на неопределенное время.

— Нет, я не могу так больше, — с сердцем сказала она.

У Тропова уши покраснели. Он виновато улыбался и приговаривал:

— Ладно, ладно, Нина.

— Хоть бы швейную, и то больше пользы, — не унималась Нина.

Она толкала конфеты, сыр, колбасу.

— Убери, транжир.

Кусок колбасы упал на пол. Кошка, дремавшая в углу, сразу проснулась и проворно очутилась рядом с упавшим куском. Нина сердито толкнула ее ногой. Кошка с вожделением посмотрела на лакомый кусочек, облизнулась, высунув розовый язык; потом, видимо, решив не связываться с сердитой хозяйкой, изогнула спину, трубой поставила хвост и изящно вышла из каюты.

Нина махнула рукой и сказала, что больше так не может жить, что в призатонской пристани она сойдет и вернется с детьми домой. Пусть он попробует пожить без нее, как хочет и как сможет…

И в тот же день она стала собираться.

7

Новенькие бухты на корме заставили Жмыхина поверить, что капитану разрешили двойной воз. Ему стало не по себе. Какая-то тяжесть легла на сердце. Жмыхин осмотрел тросы, сокрушенно покачал головой и поплелся на мостик. Полуденную вахту он еле стоял. Ему всё думалось, как за буксиром потянутся две баржи вместе одной, как на поворотах из-за большого воза и сокращения скорости руль перестанет слушаться. Может быть придется проходить мимо Каменного яра, через Вандовскую и Соловьиную воложки, во время его вахты. И вот баржа идет носом прямо на то место, где виднеется черное пятно, и никакая сила не может остановить ее. Капитан отдыхает у себя в каюте, а он на мостике. Баржа уже у самого берега, течение несет ее к гибели… А на палубе никого нет, рядом только рулевой Боря Матвеев, смышленый, но чересчур стремительный парень…

Потом мысли его принимают другое направление. Он думает, что его могут вызвать к прокурору, потому что авария случится… непременно на его вахте…

Жмыхин плавал уже тридцать лет. Реку, воложки, перекаты он отлично знал, мог многое рассказать о них, но судно он всегда водил с каким-то опасением, с невольным страхом в душе.

То ему казалось, что слив воды очень сильный и обязательно свалит судно, и он делал