Речные рассказы - Александр Исаакович Пак
— Вы даже не успеете отдохнуть, Акинфий Никитич.
Всю дорогу капитан не разговаривал с Колей, а когда пришли домой, заметил:
— Зачем ты солгал, что был у товарища? Чувства твои хорошие, благородные и незачем их стыдиться.
Сердце Коли, переполненное обидой, не выдержало. Он с жаром ответил:
— А чого дид смиется? Мой батько лучше работал и два ордена у него, а приняв вызов от меня и не смиется.
Лобов удивился, посмотрел на Колю и понял его. В ежедневных хлопотах и заботах он и не заметил, как между Опутиным и Горюхало возник какой-то конфликт, видимо, не серьезный, но очень огорчавший юношу.
— Коля, Коля, — заметил Иван. Петрович. — Акинфий Никитич добрый и славный старик. Он только напускает на себя. Знаешь, что он мне сказал? Если б ты пробыл в его бригаде год, то он из тебя сделал бы лучшего котельщика в бассейне. А это высшая похвала у него. Кстати, он тоже два ордена имеет.
— Правду, вин так казав?! — воскликнул Коля. Иван Петрович кивнул. Было ясно, что этот вопрос можно не включать в повестку дня.
— А теперь спать, Коля. Завтра работать не сможем.
Через неделю Акинфий Никитич сам предложил Коле остаться в его бригаде. Это случилось так. В цехе вышел из строя сверлильный станок. На листе железа остались непросверленными добрых две дюжины отверстий под заклепки. Акинфий Никитич выругался и послал за всеми тремя электродрелями мастерских. Принесли только одну — остальные были заняты. Акинфия Никитича взорвало. Он стал бранить слесарей, копавшихся у сверлилки, затон, порядки, и его гневный бас гудел по цеху.
— Что я с одной дрелью сделаю! — кричал он.
Пока Акинфий Никитич налаживал дрель, всё еще ворча и проклиная тот час, когда он приехал в эту «богадельню» — Монастырек, Коля сбегал в инструментальный склад, отобрал там две старые ручные дрели, которыми почти не пользовались, и принес их Опутину.
— Э, старая рухлядь, куда ее, — усмехнулся Акинфий Никитич и, заметно смягчившись, велел приладить.
Еще до того, как наладили станок, лист был поставлен на судно, Акинфий Никитич необыкновенно серьезно, даже немного торжественно, сказал Коле:
— А ты, парень, настоящий комсомолец, и потому это, что работаешь с душой.
И ничего больше не сказав, вылез из дока и пошел по льду затона. Коля смотрел ему вслед, и теплое, радостное чувство наполняло его душу.
На следующий день Акинфий Никитич пригласил Колю к себе домой. Старик уже не был торжественно-серьезен, как накануне, а обращался к матросу с обычным грубоватым и ласковым подтруниванием.
— Заказал старухе вареники с творогом для тебя, — сказал Акинфий Никитич, идя рядом с юношей.
Акинфий Никитич хитро подмигнул Коле и рассмеялся, и его зычный смех прокатился по пустым развалинам.
— Знаю, брат, любишь полакомиться варениками.
Потом Акинфий Никитич уверял, что он понимает толк в варениках, потому что его дед был главным сотником у казачьего гетмана, какого именно — он запамятовал. Старик, не смущаясь, городил небылицы. Был он коренным уральцем, и дед его и еще отец в детстве были крепостными графа Строганова. Но Акинфию Никитичу казалось, что он делает приятное матросу, к которому чувствовал симпатию и расположение, и ему самому нравилось выдумывать истории с гетманскими сотниками.
Во дворе усадьбы Акинфия Никитича было опрятно, снег очищен, прямая дорожка вела к сараю с маленьким оконцем, где помещалась Шурка. Собака, лохматая дворняга, с визгом выбежала навстречу хозяину и, увидев чужого, остановилась, посмотрела, виляя хвостом, точно решая, друг это или недруг, и, видимо, не найдя решения, неуверенно залаяла на Колю.
— Ну, ну, ты, — пригрозил Акинфий Никитич.
Собака опустила хвост, сразу потеряла интерес к чужому и с преданным визгом поплелась у ног хозяина.
У порога Акинфий Никитич веником стряхнул снег с валенок, потом передал веник Коле.
Когда старше открыл дверь дома, Колю охватило приятное тепло и запах свежего хлеба и топленого молока. Кухня с выбеленными стенами, серые, чистые половики, запах печеного хлеба, — всё напомнило юноше его родной дом на Украине.
Акинфий Никитич и Коля умылись. Старик переоделся и велел Коле снять спецовку, потом ввел его в большую комнату с тюлевыми занавесками и фикусом на подоконнике.
— Садись к столу, — сказал Акинфий Никитич и, подмигнув Коле, вышел.
Комната выглядела по-городскому. Большой ковер висел на стене, и под ним стояла тахта. У другой стены — этажерка, плотно набитая книгами, а над ней портреты Ленина в Сталина и почетные грамоты обкома и горкома партии и министерства. Грамот было не меньше десяти и все они были в рамках и под стеклом.
«Як у батьки», — подумал Коля, с уважением разглядывая грамоты.
Акинфий Никитич поставил на стол запотевшую бутылку с водкой и, потирая руки, говорил, что сейчас поспеют вареники. Он налил рюмку себе, потом хотел налить Коле.
— Я не пью.
— Чего? Говори громче.
Коля повторил. Акинфий Никитич недоуменно подержал в руках бутылку, потом кивнул:
— Хорошо делаешь, — и зажмурившись, опрокинул рюмку в рот, крякнул от удовольствия и, нацепив на вилку кусок селедки, сказал:
— Не советую, не приучайся. Гадость одна.
Жена Акинфия Никитича, Евфросинья Дементьевна, лет на десять моложе его, но уже вся седая и в морщинах, внесла большое блюдо вареников, от которых шел пар и вкусный запах творога. Вареники были маленькие как пельмени и вовсе не похожи на те, которые готовила покойная мать Коли. Но матросу они понравились, и он хвалил их. А Акинфий Никитич, выпив еще пару рюмок, уже старался говорить только по-украински, но у него получалось лишь «це» да «що» и, чтобы восполнить недостаток в знании языка, он без конца повторял «це дило треба розжуваты». Потом он вдруг умолк, помолчал с минуту и заговорил серьезно, с грубоватой ласковостью:
— Иди, Никола, ко мне в бригаду. Будем с тобой дела знаменитые делать.
У Коли в глотке застрял кусок. Он закашлялся и слезы показались на глазах. Горюхало помнил, что ему говорил капитан, но не предполагал, что котельщик сам ему это предложит. Ему было лестно, приятно, но он не мог согласиться, потому что любил свое судно.
В воображении его возникли пароход, палуба, кнехты и он сам наготове с чалкой, приближающийся дебаркадер и нетерпеливые лица людей. Он не сомневался, что
