Речные рассказы - Александр Исаакович Пак
Акинфий Никитич, между тем, отодвинув от себя тарелку, смотрел в окно и говорил:
— А затон наш раздастся вширь да вглубь. И цеха будут, как в Заречье. И будем тут капитальный ремонт делать. Попомни мое слово.
— Я не могу, — ответил Коля. Акинфий Никитич скорей угадал, чем услышал ответ. Коля, сначала тихо, краснея и смущаясь, говорил всё, что думал; потом, вспомнив, что Акинфий Никитич плохо слышит, заговорил громче:
— Мы, Горюхалы, не бросаем свое дило.
Акинфий Никитич закричал в кухню:
— Фрося, тащи еще вареников. — И когда на столе появилась новая порция дымящихся вареников, Акинфий Никитич сердито проговорил:
— Чего копаешься, есть надо.
Спустя немного, видимо, успокоившись, Акинфий Никитич произнес:
— Ладно, Никола, иди куда сердце тянет. Дорога тебе всюду. И пароход советский, и дело там советское, и там пятилетку выполнять надо. А у капитана твоего светлая голова. Смелый он человек, что говорить. Другому на ум не пришло бы. Смотри, какое дело затеял. С таким капитаном плавать — счастье. И ты, Никола, не оставляй его. Научит он тебя жить по-настоящему.
А помолчав минутку, старик грустно добавил:
— А жаль, знатный бы котельщик вышел.
С той поры Акинфий Никитич больше не заговаривал о том, чтобы Коля совсем остался в бригаде, но и не отпускал от себя матроса, доверял ему самую сложную работу и в его отношении к парню появилось нечто бо́льшее, чем простая симпатия и уважение к его способностям.
9
К двадцать первому февраля была закончена смена негодных листов бортовой обшивки и поставлены новые шпангоуты и стрингеры.
Акинфий Никитич любовно оглядывал обновленные борта судна, на листах которого матово поблескивали чеканные заклепки, ходил вокруг судна, увлекая за собой Горюхало, довольно посмеивался и приговаривал:
— А ты боялся: потонет, потонет. Вот тебе, Никола, и «шо».
Уже давно Коля привык к Акинфию Никитичу и не обижался на него, когда он, как сейчас, говорил то, чего никогда не было.
— Скоро ведь закончим, — сказал котельщик, и Коле показалось, что в голосе его престарелого друга зазвучали грустные нотки.
Действительно, для котельщиков кончилось самое трудное. Надо было лишь готовить листы для днища. Его собирались сваривать.
Анну Павловну снова перевели в док. Начиналась сварка листов для днища. Накануне вечером Иван Петрович долго говорил с ней, а прощаясь, задержал ее руку в своей и так серьезно посмотрел на нее, что ей трудно было выдержать его взгляд.
— Анна Павловна, сейчас всё от вас зависит, — сказал он, — всё и наше плавание, и смысл всего этого дока.
Ей хотелось ответить, чтобы он не беспокоился, что она уверена в себе, в успехе, что она всё-всё сделает, но вместо ответа она только крепче сжала его руку и покраснела. Ночью она долго не могла уснуть, прислушиваясь к напору ветра за окном, свисту в проводах, шептала: «как метет», «как метет», пытаясь уснуть.
Помимо воли мысль ее уносилась в док и воображение рисовало электроды, аппарат, листы железа и ее собственные движения, словом, всю технологию, которую уже давно составил вместе с ней директор затона. Или вдруг Анне Павловне представлялось лицо Лобова, его светлые волосы, глаза; она находила, что он похудел, и неожиданно вспоминала его улыбку, пожатие его руки, и ее вдруг охватывало сомнение: что, если она не справится или сварку забракуют? Что будет тогда с судном? И ей слышался голос Ивана Петровича, тихий, но проникающий в душу: «Смысл всего этого дока». Милый, родной Иван Петрович. Потом голова ее слегка затуманилась и она уснула.
Проснулась она задолго до рассвета. От ночного смятения не осталось и следа. Она приготовила завтрак, но выпила только стакан чаю. Есть не хотелось. Поймав себя на том, что волнуется, будто идет накладывать сварной шов первый раз в жизни, Анна Павловна прошептала «нехорошо, нехорошо», подумала, что сегодня у нее должно быть много сил и нельзя давать волю своему волнению. Она заставила себя поесть, выпить еще стакан чаю. Достав спецовку, стала одеваться в расчете на то, что ей придется работать лежа на льду. Все ее приготовления были немного торжественны. Она старалась убедить себя, что не волнуется, но это ей плохо удавалось, и ее невольно охватывал трепет перед важностью дела, которое ей предстояло осуществить.
Она вышла на мороз, ледяной ветер ударил ей в лицо, и снежная пыль осела на ресницах. Дорогу замело. Она по щиколотку погрузилась в хрустящий снег и, нагнув голову, пошла в темноту. Рядом в сугробах чернел дом Акинфия Никитича. Там было темно, тихо и даже собака не лаяла.
«Спит еще», — подумала Анна Павловна.
В снегу оставались глубокие следы ее ног. Ветер заносил их белой пылью.
Анна Павловна не ждала, что встретит кого-нибудь в доке и в первое мгновение, увидев у кормы силуэт человека, удивилась и пошла навстречу. Узнав капитана, она обрадовалась и воскликнула:
— Иван Петрович! Доброе утро.
Лобов тоже обрадовался и, пожимая ей руку, сказал:
— Идите, готовьте электроды. Сейчас свет дадут, — И пошел на корму.
Уже две недели он вместе с тремя затонскими плотниками ремонтировал палубу и надстройки и уже успел сменить несколько негодных простенков и отделать три каюты. Как всякий хороший капитан, Иван Петрович умел плотничать, и теперь, когда нехватало рабочих рук, а дело шло к весне, он торопился закончить ремонт надстроек одновременно с корпусом.
Под днищем снег и битый лед были убраны и в туннеле лежали доски. Анна Павловна поняла, что это капитан приказал настлать их и благодарно посмотрела в сторону кормы.
В семь тридцать дали ток. На мачте, вделанной прямо в лед, зажегся фонарь. Пришел Акинфий Никитич с домкратами. Коля на электрокаре привез провальцованные и подготовленные под сварку листы. Автогенщики притащили свой аппарат и шланги. Началась автогенная вырезка. Когда рассвело и воздух стал прозрачным, в днище уже было прорезано окно.
Анна Павловна подключила провода к аппарату, затем влезла под дно судна и поставила свой деревянный упор. В туннеле нельзя было ни стоять; ни даже сидеть. Она легла на спину и вынула из-за пояса щиток. Над ней был лист железа, прихваченный ко дну судна только в двух местах тонкими и
