Риск - Лазарь Викторович Карелин

И тут возник Удальцов. Он не в панике пребывал. Он стрелял прицельно. В сумерках с неба светилась разгромленная комната Строганова. Все же видно было, в кого стрелять, в сумерках неба обозначались тени людей. Удальцов стоял у порога и стрелял, по теням целясь. Его парни, встав за спиной у него, тоже краткими очередями били. Не паниковали. Профессия была от тех самых горячих точек, где они служили каким-то интересам государства — СССР, России, при Горбачеве, при Ельцине…

Но они припоздали. На сколько? На минуту, на десяток секунд? Может, всего только на секунду, но и ее не вернуть.

Припоздали. Слишком долго бежала через лес Клавдия. Секунд всего на пять бы раньше появился бы Удальцов. Может, упредил бы. Тут не бой шел. Не кино, не боевик раскручивался, когда положительные герои все могут победно. И всегда поспевают. Тут неумельцы убивали, неумельцы и отбивались. Один Симаков был здесь умельцем. Он и покарал того, кто выстрелил в него почти в упор. Тот попал — и он попал. Вот и весь итог этого боя, если это был бой. Итог до появления Удальцова и его парней.

Припоздавшие все же внесли свою лепту, установили справедливость.

Удальцов, стреляя из пистолета, вбежал в комнату, в сумерках с небес углядывая, кому надо отпор дать, кого остановить в миг последний, перед выстрелом. Этого вот, в клетчатом пиджаке, в нелепом, ярком даже в темноте галстуке, этого, взбесившегося от страха и злобы, стрелявшего из автомата без цели, как стреляют свихнувшиеся. Удальцов знал таких, знал, что этот пижон сейчас кого угодно порешит, сослепу от ужаса и сослепу от злобы. Его надо было остановить, убрать. Удальцов в него и выстрелил, чтобы остановить, чтобы умолк его автомат, взбесившийся у взбесившегося. Попал. Тенью начал падать убийца в клетчатом пиджаке. Вскинул клетчатые руки, закричал, упал, смолк. И выстрелы смолкли. Вступила в разгромленный дом тишина.

Но Клавдия расслышала стон, едва в звуке еще. Кинулась на этот стон, к стене, припала к лежащему там человеку, закричала, убиваясь:

— Проснись! Проснись! — Смолкла, поняв, что не разбудит. Шепнула, убиваясь: — Рожу тебе очкастенького… — Поднялась, отошла. Пошатывало ее. — Убили моего Юру, — сказала Удальцову. — Опоздали мы.

И еще кто-то слабо простонал, завозился у стены. На этот стон кинулся Удальцов.

— Свет дайте! — крикнул.

Из люстры над столом, чудом не срубленной пулями, заструился свет. Тусклый, подмигивающий. Всего одна лампочка уцелела, еще не веря, что может светить. Но ее света хватило, чтобы разглядеть, кто стонал. Это был Строганов. Тот самый человек, которого непременно следовало взять живым. Он нужен был клетчатому живым, но клетчатый его-то и изрешетил автоматной очередью, не умея брать людей в бою живыми, не умея и в бою быть, не умея ничего. Но вот, подавай ему какие-то бумаги, — ему и тем, кто его послал, — подавай им заветную карту. А как взять? Проще простого: напасть, отнять! Но клетчатый не умел ни напасть, ни отнять. Ему дали заказ, дали яростный автомат, вот он и стал действовать, но неумело, трусливо. Трусливый злодей. Трусливый киллер. Он все не так спроворил. Теперь он мертвым валялся на полу. Яркий его галстук, пляжный, с морским заливом, тонул в луже крови.

Строганов еще был жив. Приподнялся даже, радуясь Удальцову. И сразу заспешил, понимая, что силы уходят. Он зашептал через силу:

— Бумаги, карта в тайнике, в стальном ящике… Спущен на дно колодца… Озеро в тайге… — И он еще успел загадочное слово прошептать, из неведомых, не частых в обороте слов, почти загадочное: — Кимберлитовая… — Откинулся. Умер.

Удальцов припал к нему, вслушиваясь. Понял, ушел человек. Все. — Все! — сказал громко.

А рядом пошевелился Серго Феодосьевич.

— Живы!? — перекинулся к нему Удальцов. — Целы?!

— Не очень цел, но, кажется, жив… — Трудно давались слова прокурору. Жалким он был у стены, распростертый, поубавившийся. Все пытался встать.

— Руку дайте, — попросил.

— Лежите! — приказал Удальцов. — Сейчас прибудет медицина. Где у вас саднит?

— В душе, — попытался, что ли, пошутить прокурор. — Нет, а мне умирать рано. Тут как раз прокурор нужен… — Смолк, обессилев.

Удальцов решился наконец склониться над своим другом. Знал, убит он. Оповестила Клавдия. Вон она, бредет от дома, себя потеряв. Бредет куда-то, в гущу стволов забрела. Ее безутешность была безнадежной. Муж оказался убийцей, любимый был убит. Совпала вот с вековыми деревьями. Там, среди стволов вековых, и изревется женщина.

Удальцов склонился над другом. Что сказать? Ничего невозможно вместить в слова. Еще живое лицо было у Юры Симакова. Очки валялись рядом. Удальцов поднял очки, насунул на лицо друга, так ему легче было узнать своего Юру, на миг удержать в живых. Но не отворились глаза, сощурились навсегда.

— Прощай… Прости…

Удальцов поднялся, огляделся. Разгромлен был дом. И нет в живых его хозяина, Олега Олеговича Строганова, который явился в эти места своих предков, чтобы… А — зачем? А кимберлитовую трубку сыскать. Вместилище алмазов найти. Здесь, от предков его еще сбереженные сокровища. Ну, отыскал где-то в тайге поблизости заветное озеро. Но алмазы из заговоренных камушки. Из сулящих беду своим обладателям. Так и случилось. Убит был Геннадий, убит Строганов. И где-то притихло в тайге озеро, укрывающее кимберлитовые трубки. Тайна, которую прознали другие, кому возжелалось разбогатеть любой ценой. И они тоже начали жизнями платить алмазам. Вот, валяется один в клетчатом пиджачке, утопив свой пестрый, пейзажный галстук в луже своей крови.

Примчалась «скорая». С ней приехал доктор Ян. Седой, в белом халате. Он с порога заспешил к поверженным телам, наклонился сразу же над живым, которому еще мог помочь.

Прокурор слабо приподнял руку, сказал с жалкой самонадеянностью:

— Я не имею права…

— Не имеете, — согласился с ним доктор Ян. Он крикнул: — Носилки!

Мигом приволокли санитарные носилки.

— Побольше б света? — сказал доктор Ян, начав осторожно, но не боязливо ощупывать раненого. — Где печет-то?

— В душе… — опять попытался вроде бы пошутить прокурор.

— Заштопаем душу, — посулил доктор Ян. — Эх, вояки! Несите! — Он наклонился над Юрием Симаковым, руку на шею ему положил, послушал, произнес, поднимаясь, лишь одно слово: — Жаль…

14.

Позади эта ночь. Пробудился город в эту ночь. Все тут, от мала до велика. И мигом прознали все. А что — все? А про алмазы где-то совсем рядом с ними, в тайге. Про эти там, на озере, в глубинах таежного озерца, кимберлитовые трубки. Что за трубки? Неведомые. Но в них алмазы. А если так, то всему городу переворот. Всем и каждому. На богатство сразу вышел городок. Все сразу к богатству