Риск - Лазарь Викторович Карелин

— Я в учебе уже тридцать лет.

— Ошибся, стало быть. Скажи Строганову, чтобы гнал бумаги. Может, отпустим под честное слово… У вас два ружья охотничьих. А у нас…

— Меня прошу учесть! — подал голос Симаков.

— А, очкарик! Зря и ты тут оказался. Учитываем, что пистолет у тебя с собой. Но ты без очков и днем ничего не различаешь. Разве только бабу какую-нибудь на ощупь. — Тут кто-то заматерился из-за стволов, долго и тяжко выговаривая слова, которым нет права на звук.

— Я на взлет могу попасть, на звук голоса, — посулил Симаков, приникая к окну, изготавливая пистолет. Вдруг вышиб стекло с краю рамы. Нет, а он не шутил.

Этот звон полетевшего стекла взорвал осаждающих, их трусость взорвал. Палить по дому сразу принялись. Из многих стволов, из автоматов, веером по окнам, без прицела, неудержимо, наугад. Так было много этих лающих стволов, такой обвал начался стекол, что все звуки слились в один яростный хриплый вопль.

…Удальцов вел «Додж», гнал его, поглядывая на руку Клавдии, которая пальцем указывала дорогу, подавшись вперед. Пальцем тыкала — туда, сюда, вот тут повернуть, вот здесь. Она дорогу знала, это ее была земля, ею исхоженные тропы, когда собирала по осени морошку, голубицу, клюкву, костянику, корешки заветные выдергивала из коричневой болотной земли.

…А в доме Строганова от очередей автоматных, веерного вслепую обстрела уже все в крошево пошло. Доставали пули до всего: до стен, до икон, до стола, решетя столешню, смели все со стола, в погибель обращая.

Трое, приникнув к полу у стены, не могли головы поднять. Яростная шла стрельба. Так стреляют трусливые. У них много стволов, у них много рожков автоматных. Они в силе бандитской так палить. Но они трусы, ярость эта их — трусость, страх, злоба.

Эту пальбу еще издали услышал Удальцов.

— Много их! Но паникуют? — Он слушал звук боя, вникал в звук, гнал машину, вслушиваясь. Он не в отчаяние впадал, вслушиваясь, а в надежду. Сказал Клаве, замертвело вбиравшую в себя пальбу: — Дурье атакует. А там Симаков, он знает дело. Да не помирай ты до срока!

— Убьют Юру, — шепнула Клавдия. — Чует мое сердце. — Она рукой поискала свое сердце, не нашла. — Скорей! Скорей!

Но Удальцов рывком остановил «Додж».

— Мы их слышим, они нас еще нет. Пошли, ребятки!

Вломились в дом нападавшие. Под прикрытием своей яростной пальбы подобрались к двери, вышибли ее бревном. Дверь, повиснув на петле, распахнулась. Звезда в небе заглянула через дверь. К ночи уже вытемнилось небо. Звезда в небе, одна-единственная, свидетельницей заглянула в дверь. Там, на небесах, в толк все никак не могли взять, а что это творится на земле. Наверняка там, на небесах, в недоумении пребывали. Может, и еще на какой звезде люди обосновались? И что же, и они себе подобных изничтожают? Безумие! А где Господь?

Стихло все за дверью и в доме. Подкрадывались к двери тенями нападающие. Снова подал голос вожак:

— Олег Олегович, не валяй дурака! В последний раз предлагаю решить все миром! Гони бумаги, гони карту и все, мы вас не тронем! Слово даю!

— Узнал твой голос, — сказал Симаков. — Это я тебя утром с лестницы спустил в конторе, так? Пижон вшивый в клеточку. Покажись, покажись…

— Да, и я узнал, — сказал Строганов. — Станислав Шведов, местный адвокат.

— Да, местный. В один детский садик ходил с твоим дружком Геннадием. Местный, именно! А ты тут пришлый, ты сюда к нам не зван.

— Как поглядеть.

— А что глядеть? Выдумал биографию. Раздобыл где-то карту старинную и прибыл в нашей тайге пошуровать. Алмазы, да?! Хапнуть захотел сразу мешок алмазов? Где они, где затаились?! Гони карту.

— А ты высунь нос-то, — сказал Симаков, — только кончик высунь, пиджак в клеточку.

Тишина натянулась. Что-то надо было делать нападавшим. Но там, в их стае, трусили, ждали сигнала, ждали, чтобы кто-то начал. Нашелся такой. У него и повод был человеческий, из темного смысла, но человеческий.

— Пошто мою Клавку залапил? — спросил голос в хрипоту. Проматерился потом, себя в рывок готовя, рванул, сразу открыв яростную из автомата пальбу. Но — рванул, проник, стал в доме вдоль стены у окна пулями пронизывать пространство. Здесь только и могли трое себя укрыть.

Симаков вскочил, на него вышли. Он, а вот и он вышел. Вскинул руку с пистолетом, во мраке чуть различая стрелявшего. В него, в него! И он выстрелил на звук автоматной очереди, целясь на звук. В него стреляли, он стрелял. Недолог был этот смертельный перестрел. Близкого боя бой. В упор почти. Смолк, закашлялся и смолк автомат. Упал стрелявший. Но и Симаков стал валиться. Достали его пули.

Снова тишина. Не поднялись нападавшие, не рванулись. Упал тот, кто рванулся в дом. Вот ведь, упал. Расхотелось кидаться на смерть. У того, кинувшегося, повод был. А им-то, принанятым, что за резон? Пусть вожак кидается. Вожак тоже был не из вожаков, чтобы на пули лезть. Тишина воцарилась, но на краткий миг. Уже свершилось убийство, уже пошел иной отсчет времени, когда Смерть появилась.

Земля тут причавкивала под ногами. Как где-то в Замбии, в Танзании, в Конго, — из тех мест воспоминание пришло под это причавкивание земли. Там, где-то там, тоже земля причавкивала в бою. Везде сохлой была, но иногда причавкивала, в местах, где протекала речка. Что за места? Когда было? А это было там, в горячих точках, в чужедальщине. Здесь-то почему, на родной земле почему? Или тоже горячие точки открылись? Именно так! Горячие точки на родной земле возникли! И он, подполковник «Альфы», крался сейчас по одной из горячих точек на земле родной, и земля под его ногами причавкивала.

Парни, «альфовцы», тенями поспешали за подполковником. Никак не хотела отстать и Клавдия, женщина в растерзанной одежде, совершенно не ведавшая страха. Она была у себя. Она не могла в настоящий страх вникнуть. Ее другое страшило, мукой в ней засело, чуяла, что Юру вот-вот убить могут. Или уже? Чуяла, утратив звук своего колотящегося сердца.

А там, в доме Строганова, вход в который был открыт — повисла на одной петле выбитая дверь, — там для нового броска вовнутрь все короче становилось пространство нерешительности — трусости, отчаяния. Так все это там натянулось, что уже в неминуемость вступало. Вступило! Кинулись скопом атакующие в пролет двери. Яростно стреляя, без прицела, отгораживаясь стрельбой, в ужасе пребывая. Не бойцы, нет, а убийцы. У них на все был всего один миг.

И почти залпом, бесприцельно, ударили два