Музейная крыса - Игорь Гельбах
В ответ я кивнул, и Лец-Орлецов стал развивать свои соображения дальше:
– Конечно, Коля, ты можешь предпринять самые различные шаги для того, чтобы разрешить возникшие проблемы. Можно понадеяться и на удачу, ну, скажем, Дитер постарается получить деньги в банке под более низкий процент или, предположим, произойдет какой-то обвал в экономике, и деньги станут дешевле – кто знает? Ну что ж, допустим, банк предоставил нам деньги для Шанталь и Миклуши, они счастливы, продажи идут хорошо, и ты успешно выплачиваешь дополнительные проценты… Но ведь есть и еще одна сторона проблемы – время. Ведь миллион-то надо со временем вернуть, не так ли? И ты не захочешь попасть в долговую яму и в конечном счете выплатить банку в полтора-два раза больше, чем занял… Опять же, при условии, что дела у нас будут идти более-менее неплохо… Но кто может это гарантировать? Ну а если что-то пойдет не так?
Он замолчал и посмотрел на меня. Убедившись, что я внимательно слушаю, он продолжил:
– Так что чуть раньше или чуть позже, но тебе придется сделать какой-то выбор… И если все придет к вопросу о выборе, а скорее всего, так оно и будет, то, поскольку ты не захочешь продавать квартиру на Большой Конюшенной, тебе придется продать полотно ван де Вельде, чтобы рассчитаться с долгами. И вот тогда-то у Норы и Дитера может возникнуть мысль предложить тебе продать картину им, ведь находится она в доверительном владении у Норы и технически именно она будет нести ответственность перед банком, если мы в чем-то просчитаемся… И поверь мне, средств у них на это хватит, и предложение их будет таким, что ты не сможешь им отказать, так как перекупят они картину у тебя с тем, чтобы сохранить кредитную линию, то есть чтобы все мы, а именно компания «Лец-Орлецов Арт», остались на плаву. Более того, у тебя останется довольно много денег, но вот картины у тебя больше не будет. И знаешь, что тогда получится, Коля? Что-то вроде истории с чечевичной похлебкой, за которую Исав продал свое первородство. Согласен?
Я промолчал.
– А ведь это и неприятно, и тяжело, – сказал он и через мгновение добавил: – Так почти всегда и происходит: у кого больше денег, к тому фортуна и плывет.
Потом мы выпили еще по одной, и я направился домой, на Большую Конюшенную.
На улице было темно, свежо и сыро, падал снег. На мосту над каналом Грибоедова я остановился и огляделся. Освещенный прожекторами Казанский собор возвышался серо-желтой массой, по Невскому неслись в обе стороны троллейбусы и заляпанные снегом и грязью автомобили, позади, в доме Энгельгардта, было темно, а в стоящем против меня доме Зингера с его куполом свет горел на всех четырех этажах – люди по-прежнему покупали книги, надеясь, быть может, отыскать в них что-то для себя. Мне же все уже было известно. История об утерянном первородстве и чечевичной похлебке никак, казалось, не могла перестать повторяться, она, похоже, собиралась коснуться всех представителей моего поколения, совсем как при игре в салки. Присутствовал в этой игре и один новый, определяющий наши судьбы элемент, отмеченный Лец-Орлецовым в его суждении о фортуне и «презренном металле»: все стало предметом игры, игра требовала денег, и тот, у кого их больше, мог рассчитывать на успех. Единственным утешением было то, что марина, написанная Виллемом ван де Вельде Младшим, пока оставалась в семье даже в случае смены хозяина, если уйдет от меня к Норе.
3
Через день я сказал Лец-Орлецову, что надеюсь на то, что нам удастся построить какую-то разумную схему, которая удовлетворит все стороны, при том, что все дополнительные расходы, связанные с Шанталь и Миклушей, я беру на себя.
– Но как же ты собираешься это сделать? – спросил Лец-Орлецов. – Я ведь довольно ясно объяснил тебе, что, в конце концов, может случиться.
– Да, спасибо, более чем ясно, Сергей Николаевич, – сказал я, – но я должен это сделать.
Лец-Орлецов задумался, закурил легкую голландскую сигару, посмотрел на стену с постерами проведенных нами выставок и сказал:
– Каждый делает то, что может, или то, к чему его принуждают обстоятельства. Так в свое время поступил Андрей, он не мог увезти эту картину или продать ее, и он оставил тебе картину и, кстати, еще и свою мать. Теперь ты хочешь сделать что-то для его семьи и мог бы, в теории, продать этот самый «Морской пейзаж», но он заложен, деньги эти задействованы в самых разных операциях, и мы не можем просто взять и продать эту марину, поскольку это подорвет сам механизм работы нашей компании.
Он потянулся к наполовину пустой бутылке виски на книжной полке и разлил его по стаканам, так чтобы уровень бледно-золотого напитка покрывал толстое дно стакана на ширину пальца.
– Да, похоже, что в лоб тут дело не решить, – сказал я, – но надеюсь на вашу добрую волю, твою, Сергей Николаевич, Норы и Дитера. То есть я надеюсь, что ни Нора, ни Дитер не поставят перед собой задачу воздействовать на ситуацию таким образом, чтобы картина поменяла своего владельца. Так ведь и ты бы не хотел этого, не так ли, Сергей Николаевич? – обратился я к Лец-Орлецову с вопросом, не ожидая, впрочем, от него никакого ответа. Ясно мне было и так, что Лец-Орлецову никак не хотелось, чтобы баланс влияний в компании куда-либо сместился, что поставило бы его основанную в Петербурге компанию под контроль нового финансового центра. – Ну а пока надо определиться по финансовым параметрам, которые нам придется обсуждать с Тони Балфе, – продолжал я. – И вот какие вопросы важны: сколько всего работ Шанталь хочет продать? Что это за работы? И как мы будем оценивать их стоимость? Допустим, по результатам последних продаж. Хорошо. Но тут встает вопрос: как учесть то, что мы платим вперед? Тут должна быть, я думаю, какая-то скидка. И вот если мы будем знать все это, тогда мы будем знать, о чем говорим. Ну и помимо этого нам надо разработать концепт выставки и книги, прикинуть примерный график работ
