Божественные злокозненности - Вера Исааковна Чайковская
Но тогда, тогда… Сплошное бормотание — глупый, глупенькая. Головка, ручка, шейка… нежные, горячие, легкие прикосновения… бесконечная сосредоточенность на своих ощущениях. Ты моя маленькая, смешная, злая, важная!.. Хрипловатые, нечленораздельные, дикие бормотания. Горячий лоб, горячие губы, руки, грудь… Болеешь, бедняжка? Мы тебя вылечим, вылечим! Есть такое лекарство, известное за тысячу лет до нас…
Все завершилось внезапно, как и началось, — звуком рухнувшего тела и красной жидкостью, которая медленно стала втекать под дверь из коридора. Ну почему, почему Вадиму не вспомнился Мериме? Почему он так всполошился? А Виктория почти лишилась чувств — оказалось, она не переносит вида крови! Вадим вынул хитро вставленный стул и выглянул в коридор, прижимая к груди рубашку — на всякий случай. У дверей валялся вдрызг пьяный мужичонка, а рядом с ним осколки бутылки дешевого красного вина. Ах, Мериме, зачем ты придумал свою «Голубую гостиную»? Но ведь у твоей парочки, несмотря на мнимую кровь, подтекающую под дверь из соседнего номера, кажется, все сладилось? Но вот Викторию точно подменили. Словно за эти секунды страха она пришла в себя, опомнилась. Или наоборот, ушла от себя, стала играть роль прежней — гордой, важной и недоступной — дамы. Нервно запахнула халат. Лицо стало строгим. Схватилась за градусник, как за палочку-выручалочку. Стала мерить температуру. Боже, какая высокая! Вот видите, это из-за вас! Но она все равно спустится вниз — позвонить мужу на работу. Она каждый день звонит мужу. А иногда даже по нескольку раз на день. А вы, должно быть, думали, что она не замужем? Представьте, замужем и верная жена. Это все от температуры, от лихорадки, от страха, от одиночества, от отчаяния, от здешнего воздуха… Словом, бог знает, отчего. Необъяснимое что-то. Никогда с ней такого не было!
Он был изгнан из «голубенькой гостиной», но тогда это его не обескуражило. Он ждал продолжения. Ждал его в тот одинокий, потерянный, блаженный день в волжском городке, когда все ловил ее взгляд за ужином в гостиничном ресторане, а она намеренно отводила глаза и беседовала с невозмутимым англичанином. Ждал, вернувшись в Москву. Он представить себе не мог, что такое парение, такой накал чувств можно взять и прервать. Единственный раз в жизни он тогда ощутил, что все прочее ничего не стоит — только любовь!
Но Виктория, как он потом понял, находилась в какой-то другой жизненной фазе. Это был долгий, неудачный, но прочный брак. Наверное, Вадим ей представлялся этаким молодым вертопрахом, порхающим от женщины к женщине. В сущности, до нее (и после нее) он так и «порхал». Но убедить Викторию, что сейчас все серьезнее и глубже, ему не удавалось, — тем более что про эти «серьезность» и «глубину» он тогда и сам ничего толком не знал. А просто чувствовал, что задыхается от счастья, когда она идет по парку к нему навстречу. И хотел оказаться с ней в той голубенькой комнате или любой другой — только бы наедине. Брак, семья, устойчивость — все эти слова (и действия), которые, возможно, как-то убедили бы Викторию, странно преданную своей неудавшейся судьбе, в серьезности его чувств — казались ему бесконечно пошлыми. Он боялся, что официальный статус что-то изменит, упростит и снизит в их отношениях.
Все свелось к ночным телефонным разговорам, раздражающим ее мужа. Тот не ревновал — что ревновать к какому-то вертопраху? (Наверняка Виктория именно так его охарактеризовала!) Муж был недоволен, что звонки поздние и мешают засыпать, а утром ему по будильнику вставать и бежать на работу. Он работал в одном из КБ, наводнивших в те времена Россию. Виктория несколько раз просила Вадима звонить пораньше, но тот упорно звонил около двенадцати.
Да, еще было несколько встреч в осеннем парке, том самом, куда он теперь прийти отказался. Каждый раз словно бы прощальных, но он вымаливал еще и еще встречу. И она приходила. Но убедить ее было невозможно. Нет, нет и нет. Она замужем. Зачем пришла? Но вы же так просили! Эти встречи доводили его до полного изнеможения, до отчаяния. Разве может быть такое безнадежное положение? И с ним?! И что же теперь делать?
Тогда-то Вадиму и представился случай уехать из России. Незадолго до этого у него в организме все разладилось. Он кинулся к врачам. В районной поликлинике его так истерзали бесконечными, ничего не проясняющими анализами, что он устремился к врачам частным, доступ к которым открывали знакомства и деньги. Одни лечили за рубли, другие — за доллары, одни предписывали диету, другие — голод, одни использовали антибиотики, другие боролись с последствиями их применения, но ни один из врачей не взглянул Вадиму в лицо и не вскричал: «Да тут, пожалуй, замешано что-то личное!»
Короче, Вадим понял, что должен спасать себя сам. В Америке он сразу забыл обо всех своих болезнях…
Глава III
Попытки отождествления
Вадим шел по тротуару вдоль Чистых прудов, не решаясь завернуть на бульвар, наверняка, сплошь обледенелый. Странная жизнь, когда основные силы людей уходят на борьбу с мелочами и обыкновенностями — с зимней стужей и обледенелыми мостовыми, летней жарой (при отсутствии в квартирах кондиционеров), безденежьем (при наличии двух, а то и трех дипломов), беготне по чиновникам за различными, для чего-то необходимыми справками! Давнее глухое раздражение на «милую родину» не то чтобы вспыхнуло вновь (он был тут теперь чужим), а как-то само собой припомнилось. Проходившая мимо девчушка в меховой шубке с ним поздоровалась, прищурив подведенные глаза. Он твердо помнил, что в России в городах не принято здороваться с незнакомыми.
— Да?
Он остановился и отступил на шаг.
— Мы соседи.
Малышка (она и впрямь была очень маленького роста) поджала намазанные какой-то синеватой помадой или просто посиневшие от холода губы. Черты лица мелкие, но не изящные. Ох, не красавица!
— Я десять лет не был в Москве.
— Были соседями…
Могла бы сразу сказать, что «были». Странная смазанность чувства времени. Впрочем, Вадим эту девицу все равно не помнил. Может, она его с кем-то путает?
— Вы одно лето жили у нас на даче, во флигеле. И приходили играть в шахматы с моим папой.
— Вы уверены? Возможно, это был мой двоюродный брат. Говорят, мы похожи. Были похожи. Он и сейчас в Москве. Он филолог. Был. Писал интересные
