Единоличница - Майя Евгеньевна Кононенко
Периметр участка отвели под огород с зеленью, крепкой стеклянной теплицей, клубничными грядками и цветником, окутанным тихим звоном журчалок, представленных во всём их видовом разнообразии. Точно живые пособия по сематической мимикрии, они с большой охотой зависали в воздухе на несколько секунд, позволяя рассмотреть себя во всех подробностях.
Центр по западной моде оставили под лужайку, выбритую перед быстро растущим коттеджем из двухцветного кирпича. Чужие бесхитростные постройки он не без чувства собственного превосходства оглядывал сверху вниз подведёнными тёмным окошками из-под двускатной кровли, на скандинавский манер сдвинутой набекрень. Через дорогу рябило малярными брызгами поле с купами ивняка, льнувшего к ужеподобному ручейку. Под прикрытием он ускользал в смешанный лес, огибавший поле по кромке и обещавший в сезон скромную жатву черники и сыроежек. Изредка из леса выходили на пастбище косули.
Командовать стройкой вызвался бабушкин брат, хромой Анатолий, сам не уклонявшийся что-нибудь покрасить, зашпатлевать, сноровисто приколотить и мастерски на глазок разметить. Будь его воля, он бы построил дом в одиночку, хрипло напевая себе под нос про город у Чёрного моря. Голос у него был такой же заскорузлый, как и пальцы с толстыми ногтями, изъеденными грибком. На нижней фаланге большого, на левой кисти, синел якорёк. Глядя на его руки, свои Айка инстинктивно прятала за спиной.
Второго брата бабушки, красавца по имени Вадим, работавшего где-то за Полярным кругом, внучатая племянница знала понаслышке, зато с Анатолием дружбу водила, сколько себя помнила. От его спецовки притягательно и едко пахло растворителем. Хищное лицо острыми углами словно выдавало под собой жёсткий металлический каркас, обтянутый грубой кирпичной кожей, выдубленной авиаспиртом и дымом дешёвой “Примы”. Но стоило ему облачиться в белый парадный китель, как Анатолий сказочным образом преображался, казалось, даже меньше приволакивал перебитую правую ногу. Флотская форма творила с ним чудо, делая похожим на морскую птицу с изогнутым клювом, в любую секунду готовую ринуться в бой.
При взгляде на этого резкого ощетиненного человека трудно было представить, что за спиной у него почти двадцать лет хоть и бездетного, но на редкость нежного брака. Три неоценимых качества Таисии составляли предмет его мужской гордости: гладкая, как белый мрамор, кожа, пепельные волосы и лепные голени танцовщицы. Преданная жена, верная мужняя собутыльница, Таисия умерла в ожоговом отделении сутки спустя после того, как мирно заснула в кресле, не выключив из розетки электроплед. Из Калининграда Анатолий, овдовев, перевёлся в Ригу, поближе к сестре, и, выйдя в отставку в звании прапорщика технической службы морской авиации, тесно прибился к Коханчикам, пособляя им тут и там с большим и мелким ремонтом. Починить он мог всё без исключений: от истребителя до кариозного зуба. Айке довелось лично наблюдать, как с помощью паяльника он запломбировал сам себе нижний коренной, капнув расплавленным оловом в ноющее дупло.
14
“Несоответствие фактической площади дома одобренной документации” обнаружила проверочная комиссия под личным контролем председателя республиканского КГБ, а по совместительству соседа Коханчиков по подъезду товарища Пуго. По роковому стечению, их буржуазный порыв совпал с недолгим периодом ужесточения партийного контроля, случившимся незадолго до перестройки. В рассуждении этого 88,6 квадратных метра на шести сотках против утверждённых 85,2 были расценены как недопустимое нарушение. По результатам проверки заместителю начальника войск по тылу Прибалтийского погранокруга полковнику Коханчику И.Л. вынесен был строгий партийный выговор, означавший, по сути дела, разгромный приговор служебной репутации. Оледенев от позора, он подал рапорт об увольнении, и золотая мечта Тамары Демьяновны, уже почти было воплощённая в пару поблёскивающих погон, помаячив у самого носа, растаяла в воздухе. В том же году генерал-майор Пуго Б.К., известный своей личной скромностью и старомодной партийной принципиальностью, избран был Первым секретарём ЦК КП Латвии.
Их золотая рыбка канула в море не сразу. Уже через месяц Илья Леонидович нашёл неплохую работу на рижском заводе “Компрессор” – крупном предприятии, выпускавшем холодильные агрегаты, довольно заметном даже в масштабах Союза, хотя не таком знаменитом, как, скажем, РАФ. Крепкое место в отделе снабжения – то есть практически по специальности. Коханчик был старый, опытный тыловик с хорошими связями, прирождённый переговорщик – в условиях позднесоветского дефицита подобная квалификация оказалась весьма полезной. Жизнь постепенно вошла в колею. Выговор через два года сняли.
Проработав шесть лет с небольшим, осенью 90-го он, успевший занять должность замначальника отдела, уволен был по сокращению штатов и после довольно долгих на этот раз поисков устроился сторожем-мойщиком на частную автостоянку, где через десять месяцев получил расчёт от нового собственника-латыша.
Последние два года до смертельного диагноза Илья Леонидович работал в отеле носильщиком. Никакого жалования его должность не предполагала, только двухразовое питание и чаевые. Не сказать, что без этой работы Коханчикам угрожала голодная смерть. Оба они с удовольствием работали на земле, подкармливаясь урожаем с участка, к тому же за ним сохранилась совсем неплохая по тем временам военная пенсия, сто с лишним долларов. Но, вероятно, он слишком свыкся с ролью заботливого мужа, потакавшего снисходительно прихотям жены, часто легкомысленным, а порой и вздорным, которых никогда не осуждал, и старая супружеская привычка была сильнее любых представлений о статусе и честолюбии. О переезде Илья Леонидович не помышлял, Москву никогда не любил, вернее, любил в ней бывать в те прежние времена, когда, по делам приезжая в Главное управление, брал полулюкс в “Пекине”, но жить хотел в Риге и больше нигде.
Своего нового положения он если и стеснялся втайне, то уж во всяком случае не склонен был никого в нём обвинять. Ни злобы, ни жалоб, только какая-то вновь обретённая замкнутость, отстранённость – что-то творилось у него внутри, чем он ни с кем не хотел делиться. Он начал пить понемногу, но, зная меру, как и во всём, успешно, как ему думалось, прятал от супруги свою новую надобность. Та
