Музейная крыса - Игорь Гельбах
– А ты хорошо выглядишь, – сказал он, бросив на меня оценивающий взгляд. – Как спасаемся?
– Плавание, бассейн как минимум дважды в неделю, – ответил я, – вошло в привычку.
– А вот я прибавил в весе, – признался он, – слишком много деловых встреч.
– Время, наверное, такое, – предположил я.
– Надо завязывать с курением, – сказал он.
Появился официант с бутылкой «Джонни Уокер Блэк Лейбл» – его предпочитал сидевший напротив меня Лысенков – и закусками. «“Блу Лейбл” – это пижонство, а вот “Блэк Лейбл” – то, что надо», – сказал однажды Володя.
– Ну, так чего хочешь? – спросил он. – Тебе нужен компромат или что?
– Или что. Мне нужно, чтобы он не доставал меня. Детали мне неинтересны, – сказал я. – Но вести с ним войну я не собираюсь, это грозит подрывом нашей репутации.
– Но тогда скажи, как ты представляешь себе параметры задачи?
– Не думаю, что это сложно, – сказал я. – Вот представь, пожалуйста, такую ситуацию: человек возвращается домой от подруги, к ней он ходит дважды в неделю. Возвращается ночью, навеселе, идет вдоль канала Грибоедова в сторону Невского, на пути у него появляются двое, один просит у него закурить и удостоверяется, что это тот человек, который нас интересует, и тогда другой по старой питерской традиции достает из-под пальто капроновый чулок с мокрым песком и бьет этого человека по правой ключице. Она сломана, человек беспомощен, затем его еще хорошенько избивают, а далее сбрасывают на лед. Лед достаточно толстый, так что он не утонет, в прошлом он хороший лыжник, разрядник, в крайнем случае простудится, ну, воспаление легких, сломанная ключица со временем срастется, но вести он себя будет осторожней, да еще останется у него чувство страха и опасения, что такое может и повториться… В общем, рецепт классический: «ночь, улица, фонарь, аптека», – сказал я.
– Да, звучит красиво, но это непросто, центр города, стремное дело, – произнес мой приятель.
– Плачу в трехкратном размере, – сказал я и протянул ему конверт. Он заглянул внутрь конверта, вздохнул, поднял рюмку и сказал:
– За встречу.
Мы выпили и углубились в обсуждение вопроса о том, куда стоит поехать отдохнуть летом.
Через неделю я узнал, что Самарина избили, сломали ему ключицу и два ребра. Он упал на лед и сломал себе нос. Говорили, что его еще и ограбили.
– Довольно радикально, Коля, довольно радикально, ты не согласен? – спросил меня Лец-Орлецов вскоре после того, как узнал, что Самарин попал в больницу.
– Я так не думаю, – ответил я. – Его ведь не вытащили из-подо льда, как Распутина. А ведь и такое могло случиться.
– Ну что ж, тебе виднее, – откликнулся Лец-Орлецов и углубился в новый каталог «Кристи».
На уикенд он обычно уезжал к себе на дачу, в Финляндию, в поселок, где жили знакомые ему люди. Времена шумных сборищ в его квартире на Толмачева ушли в прошлое. Теперь Лец-Орлецов и его жена много времени уделяли лыжам, сауне, правильной диете и разнообразным упражнениям типа йоги. Сын его учился в Германии и, кажется, не собирался возвращаться в Россию.
8
Естественно, по делу об избиении Самарина начато было следствие. У следователя были, естественно, свои соображения и интересы, однако кончилось все это ничем, разве что узнал я от него о своем прозвище. Автор его мне не известен, но узнал о нем следователь, скорее всего, тогда, когда Самарин уже вернулся на работу в мэрию, где его определили на должность заместителя того человека, который занял пост в его отсутствие и в целом оказался более гибким и оттого более подходящим для работы на этом посту. Похоже, именно Самарин использовал мое прозвище в беседе со следователем, пытавшимся узнать, кто мог стоять за случившимся. В числе таких людей фигурировал и я, ибо, несмотря на то, что конфликт между нами разыгрался еще во времена нашей молодости, следователь о нем знал. Правда, я был лишь одним из большого числа людей, работавших в учреждениях культуры, интересы которых могли пересекаться с интересами Самарина.
Впрочем, подобная осведомленность следователя меня смутить никак не могла.
– Стукнуть у нас – это как с добрым утром, – сказал мне когда-то контр-адмирал Толли-Толле, всегда окруженный стукачами из числа учеников и коллег.
Все они бывали у нас дома, пили чай, вели долгие разговоры с контр-адмиралом о научных проблемах, диссертациях, семейных обстоятельствах, правительственных наградах и выборах в академию, клялись в верности и любви своему руководителю, а вернувшись в свои кабинеты, составляли отчеты о прошедших встречах и разговорах. В этом признался ему однажды один из самых близких учеников, талантливый ученый, человек вполне порядочный, но достаточно нервный и оттого не выдержавший конфликта с давившим на него сотрудником Большого дома. Он попытался было покончить с собой, проглотив коктейль изо всех лекарств, что отыскал дома, но, к счастью, ничего путного из этой затеи не вышло. «Скорая помощь», вызванная его матерью, и врачи больницы сумели его спасти, а выйдя из больницы, он, по трезвому разумению, решил признаться во всем деду. Помню его мятый костюм, серый шарф, старые черные туфли, выпуклые круглые очки в черной оправе и розовое припухлое лицо под тронутыми легкой рыжинкой жидкими кудрями.
Выслушав его признание, дед усмехнулся и пообещал ему свою полную поддержку.
– Вам придется писать ему какую-то чушь для того, чтобы со временем заслужить репутацию «бесперспективного агента», – предложил он, – и я вам в этом помогу.
Получив повестку, я пришел в то же отделение милиции, где когда-то побывал после инцидента в пивбаре. Помещение было недавно отремонтировано, на стене висел портрет очередного президента. Встретил меня и провел к себе в кабинет следователь, поставивший перед собой, как мне показалось, две дополнявшие в его сознании друг друга цели: посмотреть, что за люди пересекались с Самариным, и узнать как можно больше о самом Самарине. Ясно было, что сама по себе акция стоимостью в несколько сот долларов никак не могла возбудить интереса следователя. Сведения же о пострадавшем и его контактах могли обещать их обладателю несравненно больше при условии удачного расклада карт: и Самарин, и подобные мне люди оперировали гораздо более значительными суммами.
Итак, о своем прозвище я узнал во время беседы со следователем, в ходе которой мы обсудили и наше столкновение с Самариным
