Заблуждения - Агата София
– Раз!
Почему так орет ребенок?
– Раз!
Принцесса бьет в грудь тело, сидящее в кресле.
– Раз!
В ее глазах окна со шторами.
– Раз! Ну же… Слава богу! Ты… Ты… – Принцесса орет и плачет одновременно.
– Я забыл как надо дышать. Извини.
Электричка ходит по кругу, он уверяется в этом, когда шестой или седьмой раз слышит знакомое название станции.
УСНМ – у свободы нет меры.
Сны. Крылья
Голова зазвенела пустотой.
Гордость (забытое чувство) полетела в угол вместе со старой тряпичной куклой. Странно, это наверное была ее детская кукла, купленная ей родителями в воспитательных целях, которые явно не увенчались успехом раз кукла сейчас валялась на полу.
Время сгустилось.
Часы лгали.
Реальность отдавала фальшью.
Дверей было две, дальше начиналась дорожка до калитки, расквашенная в грязь весенней злобной беспредельностью.
Ноги не успевшие попасть в тапки не чувствовали холода.
На темной дороге, сразу за калиткой, включенные фары изливали безжалостный свет. На контражуре, будто подчеркивающим эффект от происходящего, двигался в сторону дверцы машины темный мужской силуэт.
Дверца открылась, внутри машины зажегся слабый свет. Мужчина чуть осел телом, готовясь поместиться в салон, на водительское кресло.
– Это же не может быть правдой! Не делай этого со мной! – Ей теперь уже было все равно: посчитает он ее слова слабостью, просьбой, мольбой, это сейчас ее совершенно не волновало.
– Не надо…Не унижайся, тебе это не идет, – ответил мужчина.
На нее вдруг напала усталость и какое-то отчаянное спокойствие.
Она это переживет…наверное.
Надо просто дать этому случиться.
Отпустить ситуацию.
Не проявлять милосердное насилие, ради сомнительного блага, – "для него".
Даже если это непоправимая его ошибка, это— его ошибка.
Она должна дать возможность ему совершить ее, а потом… исправить, нет, уже конечно не в отношениях с ней, а просто исправить, когда-нибудь. Приобрести опыт. И все, что она сейчас пытается сделать, – это лишь выражение ее собственного эгоизма.
Надо отпустить ситуацию и надо отпустить его, вероятнее всего для него же. Это или истина, или ей так проще принять происходящее.
Она чуть не рассмеялась от такого наплыва собственной благородной жертвенности.
– Ну хорошо, допустим! – она явно тянула время, тем не менее оправдывая это элементарной целесообразностью: – Ну а крылья ты почему не взял? Это же твои крылья! Мне – то что с ними делать?
Нет… я не хочу это обсуждать. Не возьму. Мне ничего не надо. Не волнуйся, я…потом, я долгов не забываю. Я потом…
– Долгов? – наконец-то её пробрал гнев. Щёки захлестнуло жаркой волной: – Я тебе не в долг их дала. Они – твои. Я их тебе подарила. Что же мне с ними делать? Я же не смогу ими пользоваться – они только твои. Что же мне их теперь выбросить? И как же ты без них? Ты же не сможешь без них!
Теперь она заплакала. Ей стало жалко себя. Вспомнила, как по перышку собирала крылья для него. Когда перышки не находились, она просила их у друзей – взаймы или в подарок, проявляя невесть откуда взявшиеся у нее чудеса актерского мастерства: улыбалась, кокетничала с кем нужно, вникала в чьи-то проблемы, выслушивала чужие исповеди, с кем-то ездила куда-то за компанию.
Втайне от него она распотрошила свои собственные крылья, хотя он категорически ей это запретил, и она даже дала слово. Но, она знала, что скорей всего, сама она никогда не полетит больше, хоть и не призналась бы в этом никому.
Все это было неважно.
Главное было достать перышки для его первого полета.
Он говорил, что не надо, что он – сам, и что не получается если, значит так и суждено. Она не слушала его.
Она знала, чувствовала, что все ее усилия стоят того.
Когда крылья были готовы и он примерил их…
Стоит ли говорить, что она была вознаграждена вполне.
Ей удалось.
Он летал, а она была счастлива, но скрывала это за напускной серьезностью, побуждая его лететь выше и дальше.
Она радовалась за него так, как никогда не умела радоваться за себя.
…Когда он случайно наткнулся на остатки от ее крыльев (как она была неосторожна и беспечна, надо было уничтожить их!), лицо его приобрело выражение брезгливости." Ты же обещала не делать этого!" – сказал он, и это были последние его слова, обращенные к ней. Она, думая сначала, что сможет превратить все в шутку, смело бросилась осуществлять задуманное действие.
Каково же было ее удивление, когда все ее усилия разбились о стену его искренней непримиримости!
"Это же можно исправить! Я снова сделаю себе крылья!" – говорила она, уже сама не понимая, что и зачем она говорит.
Она была обескуражена…
Ну и что?!
Ведь она у себя отняла, не у него, почему же он так реагирует на это?
Ведь не его она обделила!
Его лицо казалось чужим. Незнакомое ей выражение холодности, отстраненности делало его чужим: "Ты лишила себя возможности летать из-за меня… Ты обещала не делать этого… Я не могу принять такой жертвы! Я не смогу летать, зная, что ты не полетишь больше…никогда…Как мне с этим? Я так не смогу. "
Сейчас…
Сейчас она соберется с мыслями и скажет ему нужные слова.
Он не уйдет.
Не сможет уйти.
Сейчас не сможет.
Она справится, ведь у нее ангельское терпение.
Крылья…иногда кажется: лучше бы их и вовсе не было.
Живут же люди без крыльев, и ничего…
Сны. Ты же со мной
– Я переезжаю!
Кажется, ты доволен. Впрочем, вполне может быть, что мне хочется, чтобы ты был доволен. Я опять притянула тебя, материализовала и усадила в кресло.
А что? Тебе кресло очень идет.
Кресло я, разумеется, сочинила (хм!) на скорую руку, в моей комнате оно бы и не поместилось: массивное, модерн начало двадцатого века – инсталляция нашей тождественности в предпочтения стиля.
Я собираю вещи, начиная с книг. Это самое приятное занятие – поглаживать их корешки и складывать в пирамидки их твердые тельца.
И опять я делаю все это лишь в своем воображении.
Ты смотришь на меня грустно или с жалостью. Ну, почему опять с жалостью?
Все же хорошо.
"Тут", у нас все изменяется, и иногда даже по
