Заблуждения - Агата София
– Тогда я выпью пива! – Она услышала, как он вдохнул и через короткую паузу выдохнул " Я тоже…"
Он долго и нудно выяснял с официанткой какое пиво разливное, какое лучше, и можно не из холодильника, но не теплое, и закончил ровно в тот самый момент, когда она засопела и схватив сумку, решительно прижала ее к себе, не оставляя ему сомнений в последствиях этого жеста.
Он улыбнулся и посмотрел прямо в нее, глубоко, в самое серединное и слабое место ее неустойчивой женской психики.
– Тебе как всегда?
Пока она подбирала варианты ответить/уйти, он сделал это за нее.
– Пожалуйста, “капучино” без корицы и…
Он выиграл и упивался своим географическим положением между двумя взглядами: ее мрачным, и профессионально – приветливым официантки.
В кафе прибавилось посетителей. Стеклянные бокалы, деревянные тарелки, пар от горячих блюд, смех двух- вероятно – подружек (и звонкое: "Да ты что?" – исполняющее роль наживки для шумной компании сидящих недалеко мужчин), навязчивая, и очень пустая по содержанию фоновая музыка, которая, к счастью, стала почти не слышна— все смешалось и легло вокруг их пары как теплый шарф в клетку /полоску/ однотонный вокруг шеи.
– Почему ты не женишься? – спросила она, чтобы заставить его очнуться от легкой летаргии в блуждающем взоре.
– Да кому я… Ты бы пошла за меня замуж?
– Это предложение?
– Нет! Нет! Ну… в смысле. что я не хочу вот так делать тебе предложение, – Ты заслуживаешь… всего! А я…
Ей принесли кофе, ему— бокал пива. Он провел пальцами по запотевшему стеклу бокала, медленно сверху вниз, как будто его удовольствие от напитка сначала должно было достаться пальцам. Как только он сжал бокал, намереваясь поднять его, она протянула руку через столик и коснулась его губ. Он замер. Она, сосредоточив свое внимание исключительно на его нижней губе, осторожно провела большим пальцем слева направо и чуть оттянула ее в сторону: показался нижний ряд остреньких зубов…В момент, когда она решилась убрать руку, он перехватил ее и прижал ладонью к своей щеке.
– Ты…
– Ты…
MC Счастье
Характерный легкий скрип, блеск стекла открывающейся дверцы книжного шкафа, блаженная свежесть летнего утра, устремляющегося в недра книжного шкафа с плотными рядами книг. Окна распахнуты, и вся комната наполнена/напоена особым ароматом, какой ощущается лишь в начале лета, торжественно сопровождая чудо вхождения в это время года, полное предвкушения томительного счастья и перемен, которые, кстати, бывают и не нужны, но стремление к обновлению в человеке неистребимо.
Нижняя нота аромата – запах дубового паркета, проявляющего свой оливковый оттенок дерева в жарком луче солнца, падающего прямо на него;
«повышенном» тоне – остаток недопитого с ночи янтарного виски в стакане на маленьком столике рядом с диваном;
в «вызывающем» – особый тягучий запах кожи брошенного на этот же столик портмоне;
в «умиротворяющем» – запах сока зеленой травы, молодого, еще не полностью проявленного, имеющего привкус млечности нарождающегося стебля:
в «верхнем, райском» – едва уловимый, тонкий и призрачный, словно мысленное мечтание поленовских пейзажей – запах распускающейся сирени.
А ты вдруг крутишь головой. Вокруг себя оборачиваешься, к ушам руки прикладываешь, смотришь потрясенно, недоверчиво. Звуков нет? Не было совсем, или ты их не слышал всего какое-то мгновение, в чем твое беспокойство? Вот ведь… счастлив был только что, а испугался чего-то.
УСНМ
Одной девушке, это было в баре, где музыка долбила мозг и свет никогда не включался даже не четверть мощности ламп, он закинув в себя несколько / много рюмок спиртного, говорил про другую, не называя ее имени, черт знает почему ему казалось, что он ни в коем случае не должен его произносить.
– Я жестоко, жестоко обманывал ее… во всем! Понимаешь ты? Да что ты можешь понять, тупая! Чего ты со мной, для чего? Я – конченный человек. Меня надо спасать, – тут он переходил на шепот, потом смеялся размыкая рот ровными дугами белоснежных зубов, взмахивал рукой и широким молодецким жестом, нарочито дружеским, обнимал ее, сильно прижимая к себе. Она морщилась то ли от неожиданности, то ли от его фамильярности, но не отстранялась, завороженная магнетизмом изысканной порочности, исходящим от него.
– Но, вы не понимаете! – он поднимал указательный палец вверх, делал паузу, вспоминая, как смеялась та, чье имя он не произносил, когда он начинал ей "выкать»: «Твое «Вы» – точное мерило излишней степени опьянения!» – вслушивался он в свой «флэшбэк», потом поворачивал к девушке свое бледное точеное лицо с глазами – сияющими опалами, – Она… Она – всё!
– Она все знала? – спрашивала девушка, домысливая его нетрезвый оборот речи.
– Не-ет! Какие вы все-таки тупые, – отвечал он снисходительно, но все так же с улыбкой, – Она – всё! А вы, ты… Эй, уважаемый, повторите нам, пожалуйста! – и эти слова уже предназначались официанту.
Он устал, устал…
Даже когда она, чьего имени он не хотел произносить, не упрекала его, она смотрела на него глазами, которые были полны знания того, что она знать не могла. Ну как это возможно!
У свободы нет меры кроме одной: она либо есть, либо нет.
Рвать легко, – решил он примерно на четвертый день отсутствия в ее жизни и включил свой мобильник. Мобильник сыграл приятную (непонятно для кого) мелодию приветствия, помолчал и стал пищать сигналом поступления сообщений. Банк сообщал об удачной транзакции. В глазах запрыгало: «Успешно!» Сообщений от нее не было – это успокоило, вернее нет – это не царапнуло состояния кисельной расслабленности "четвертого дня свободы". Неважно, где он и не важно с кем, неважно. УСНМ – только для него. Прекрасное чувство "только для него" не имеет границ. Совершенно нормально обнаружить себя в кресле перед телевизором не показывающим ничего, не стремиться никуда, не ждать…
– Слушай, а ты можешь с ребенком посидеть, пока я за детским питанием сбегаю? Это минут двадцать, если в ближайший «магаз» не завезли.
– Ты кто? – он улыбнулся и лишь откинул назад голову, в направлении звука голоса, как голова его тотчас же отвалилась и больно стукнув по плечу упала на ковер, закатившись под телевизор.
Оттуда, с пола, ему стали очень хорошо видны ноги – два ствола дерева уходившие под купол— юбку.
– Очень мощные, принцесса! Ты много бегаешь, – он не стал улыбаться: все время подсовывают некрасивых.
– Что? Да ты… урод, короче.
Ребенок захныкал.
– Убери его! – заорала его голова, – Убери, поняла, чертова сволочь!
– Да ты что вообще! Ты соображаешь, придурок, что ты у меня дома? В гостях, типа? Это я тебя сейчас уберу. Ой!
