Музейная крыса - Игорь Гельбах
6
Не знаю, легко ли удалось Андрею убедить Агату принять ту новую реальность, которую он спроектировал и в которую поверил, как он признавался, по дороге из Австралии в Питер, но разговор наш за бутылкой кальвадоса произошел на следующий день после прилета Андрея и Шанталь, так что мне остается предположить, что все переговоры его с Агатой, если их можно обозначить этим словом, должны были пройти в ночь, последовавшую за звонком Норы из Мюнхена, в ходе которого она рассказала мне о своем предложении, родившемся в разговоре с Дитером.
Ни тогда, ни позднее не расспрашивал я Агату, каким образом преподнес ей свое предложение Андрей, но отчего-то думаю, что он сообщил ей о своем замысле точно так же, как и мне, то есть как об уже почти свершившемся факте, – была у него такая манера. Вот эта-то легкость, связанная с какой-то эльфичностью его природы, и заставляла порой людей воспринимать то, что он предлагал, как некие неоспоримые утверждения.
Как бы то ни было, Агата, судя по дальнейшему ее поведению, предложение его приняла и нимало ему не противилась. С годами, впрочем, она становилась все мудрее и относилась ко многому так, словно не желала терять ни минуты своего времени на обсуждение шелухи или слоящейся поверхности явления, предпочитая мгновенно переходить к сути вопросов.
Именно так сформулировала она свое видение ситуации в беседе с моим отцом.
– Я никак не становлюсь моложе, – сказала ему Агата, – хотя и очень стараюсь, Саша. И, наверное, Коле с его женой следует переехать ко мне, так мне будет легче, и кто знает, что будет дальше. Андрею во Франции места не нашлось, в Австралию я навряд ли уеду, а если даже уеду, то что делать с квартирой? Хотелось бы все-таки сохранить ее в семье.
Через некоторое время, уже после завершения оформления моего опекунства над Агатой и получения прописки в квартире на Большой Конюшенной, мы с Асей покинули квартирку на Сенной и переехали к Агате.
Что же до вопросов практического свойства, связанных с квартирой на Петроградской стороне, откуда я выписался, то первоначальная идея Норы состояла в том, что контр-адмиральскую квартиру следует сдавать в аренду.
– Ну а родителям нашим хорошо бы переехать в Мюнхен, – предложила она, указав матери на то, что пенсия, которую родители смогут получать в Германии, вместе с деньгами от сдачи в аренду обширной контр-адмиральской квартиры на Петроградской стороне позволит родителям снять небольшую, но удобную квартиру в приятном районе, путешествовать и в конце-то концов – как выразилась Нора – вести ту жизнь, что подобает достойной супружеской паре, уже вступившей в «золотой возраст».
7
Так, собственно, все и произошло.
Родители мои уехали жить в Мюнхен, но время от времени наведывались в Питер. Приезжая, они останавливались у нас на Большой Конюшенной, словно желая возобновить уходящую связь с исчезавшей жизнью – той жизнью, к которой они привыкли и частью которой являлись. Впрочем, ездили они и по Европе, и благодаря поступлениям от сданной работающему в Петербурге коллеге Дитера квартиры им удалось обеспечить себе вполне комфортное существование.
В Мюнхене они поселились во все той же квартире на Агнесштрассе в Швабинге. Старая часть города на левом берегу Изара, прогулки по Леопольдштрассе и пикники в Английском парке пришлись моей матери по душе. Она, надо сказать, держалась великолепно. Оценивая то или иное событие или ту или иную ситуацию, она всегда исходила из предлагаемых обстоятельств. Отец же был более подвержен раздумьям общего характера и попыткам обобщений, да к тому же не желал признаваться самому себе, что в силу сложившихся обстоятельств он постепенно утерял свою роль в том призрачном образовании, которое все еще можно было называть семьей.
Связано это было, разумеется, не только с тем, что и Нора, и я обзавелись своими семьями и стали взрослыми и независимыми людьми, а скорее всего с тем, что сам центр или даже центральная ось его жизни сместилась и стала до какой-то степени призрачной, хотя никто, не исключая и Дитера, никогда не переставал оказывать ему и матери подобающие и заслуженные знаки внимания. Дитера я упоминаю не случайно, он, пожалуй, в большей мере мог оценить те изменения в стиле и образе жизни, что произошли вместе с переездом родителей его жены в Мюнхен. Отразилось это и на табличке, прикрепленной возле входной двери квартиры на Агнесштрассе. На ней были указаны два имени: Herr Steen и Frau Tolly-Tolle. Большую часть времени проводили мои родители в Мюнхене, где старались поддерживать деятельный и размеренный образ жизни. Время от времени они отправлялись в поездки по Германии, выезжали в Голландию, в скандинавские страны, на юг Франции и в Италию, когда там было не слишком жарко, а однажды побывав в Португалии, их совершенно очаровавшей, стали ездить и туда.
Глава тридцатая. Письма из Австралии
1
Прошло около полугода со времени отъезда Андрея из Питера, и Агата начала получать письма из Ментоны – писал их обычно Андрей, но иногда были письма и от Шанталь. Из Австралии доходили до нас самые разные сведения, но нерегулярно, отрывочно, время от времени, и я постепенно начал ощущать величие и неодолимость этого расстояния, имя Андрея отодвинулось куда-то далеко, на второй план, теперь я не ждал ни его звонка или открытки, ни встречи в Европе, как бывало в те времена, когда он жил в Париже, а припоминал его имя лишь от случая к случаю в разговоре с Агатой или когда встречал своих старых питерских знакомых.
Через год с небольшим Андрей прислал из Мельбурна письмо с фотографиями, на которых в волосах его кое-где все еще пробивается рыжинка, но он уже почти седой. На одной из них он сидит на раскладном полотняном стуле в саду, у входа в свою мастерскую. Мятая светлая рубаха в полоску, синие полотняные штаны с темными пятнами от работы с красками и разбавителем плюс стоптанные башмаки на босу ногу довершают картину. На столике перед ним стоит бутылка пива. «У входа в мастерскую я устроил кафе, где пью пиво или кофе и смотрю на деревья», – писал он. Шанталь, судя по тем же фотографиям, почти не изменилась – скорее выглядела даже более уверенной в себе;
