Тонкий дом - Ярослав Дмитриевич Жаворонков

как мир. Они ездили по кривому кольцу, трамвайному уроборосу, разрывая его своей остановкой. Это было время, когда Сережа (уже потихоньку превращающийся в серьезного, смурного, тяжелого на подъем Лебедянского) и Нина думали, что смогут полюбить друг друга. Их уже знали все кондукторы, сначала поглядывали на них с умилением (кто подобрее и поромантичнее) или с опаской (кто поприземленнее), потом перестали их замечать, как часть привычного окружения. Лебедянский с Ниной встречались после работы и на выходных. Его тело ходило в мятых, на ветру колыхающихся рубашках, а пышная она всегда была затянута в платье, обернута в вязаные платки. Они гуляли, сидели у фонтанов, забегали за эскимо, иногда у нее получалось вытаскивать его на природу или в кинотеатр, а он же катал ее на трамвае, как прежде все время катался сам. Просто катал и катался, это было в его стиле. Без пересадок, остановок и прогулок на конечной. Он садился у окна и замирал, засматриваясь на картинку, становился недоступен, как отключенный за неуплату телефон. Она садилась с ним рядом, думая, что так и нужно, что все по плану, пусть хоть в стенку смотрит, лишь бы дальше встречал ее с цветами и вручил цветы в загсе.

Им было задано друг друга полюбить. Лебедянского найти жену поскорее упрашивала мать задолго до своей тихой смерти, что случилась пару лет назад. Нину тоже пододвигали к нему родители. Делали ставку на профессию: преподаватель в приличном институте, без пяти минут кандидат наук и доцент, и это ему еще нет и тридцати. Будущие статус, зарплата, отпуска. Да и целая квартира — прописка.

Он был потомственным преподавателем, она — труженицей отдела кадров, отличницей из рабочей семьи. Оба понимали важность выполнения всех заданий и это постарались выполнить на отлично. У обоих не получилось.

Лебедянский ехал по этому маршруту и сейчас. Его немного подбрасывало после продюсерских речей. Он кривился и бурчал под нос, шестидесятилетний суставами наружу старик, дергал головой, прокручивая в ней диалог с продюсером. С тем, который пытался влезть в его программу, да черт с ней, с программой, покушался на его стезю, предназначение. С тем, который пытался попрать его право на преподавание. Лебедянский прикидывал, что за свою жизнь провел больше лекций, чем этот сучий продюсер — дней на земле. А этот сосунок его еще работать учит.

По-тихому взбешенный (тихий ужас, как говорила мама, тихий ужас, Сережа), Лебедянский протопал от лифта к квартире и буквально залез в нее, как залезают в норы. Темная вечерняя гостиная дыхнула плесенью. Несколько раз сжала и разжала стены, словно Лебедянского проглатывал громадный змей. Обои давно не держались на стенах — сползали омертвевшими лоскутами. Все потому, что сюда заходила Нина.

Лебедянский сел в осыпающееся кресло и взял с журнального столика чашку с утренним чаем, подернутым маслянистой пленкой, впрочем видной в темноте едва-едва.

— Когда ты уже сгинешь, — прошептал он себе под нос.

— Хе-хе, — хрипнула Нина, вышла у него из-за спины, не спеша укуталась в шаль и села напротив Лебедянского.

Тот вздохнул и начал рассказывать умершей два года назад жене, как прошел день и как его разозлил мерзостный продюсер.

Неподалеку от этого трамвайного пути, проходящего по городу кругом, как оборонительная стена, Лара с Савой обживались и свыкались с тем, что пришлось отбросить хвосты. Первые недели Сава все думал, что за ним пошлют. Сам бы отец не поехал, здоровье не то, но послать мужиков вполне мог.

Сава выглядывал из выходившего во двор окна их комнаты и сквозь деревья высматривал кого-нибудь подозрительного. От Никитича, однако, никто не появился.

Никитич много лет прожил у себя на участке безвыездно: на инвалидной коляске особо не погоняешь, тем более по местной глине. Даже в гости не ходил. Поначалу залезал в чью-нибудь машину или коляску мотоцикла, когда собирались у кого-то дома, но ему это быстро надоело. Он жил на своем большом участке безвылазно, руководил содержанием пчел и сбором продуктов — делал все, чему в свое время научился у отца. Когда пасека впадала в спячку, Никитыч распускал мужиков. Только один продолжал к нему приходить до весны, приносил продукты, помогал по дому и получал за это копейку. С началом весны большинство мужиков возвращались. Работа была не очень сложная, а Никитыч не жмотился. Главной побочкой оставались укусы — иногда, когда что-то шло не так, пчелы вихрем носились по участку и жалили, словно направленные чьей-то шаловливой рукой, как египетская саранча. Но чуть сноровки и чуть привычки — и вот жалили меньше и даже будто бы не так больно. Зато не приходилось разгружать тонны мешков с песком, торчать у станка, и образование, главное, образование получать не нужно было, зачем оно надо, образование-то, — вот и работали.

Соседи сами приходили к Никитичу. Благо до всего в деревушке было недалеко, она помещалась в себе и не желала — в отличие от Нининой опухоли — расти. Сам же он в теплые вечера, когда с пасекой на день было покончено, выкатывался на веранду и сидел с бутылочкой пива и книжкой. К нему постоянно поднимались знакомые, кто жал руку, кто садился в кресло рядом, но подолгу он мало с кем разговаривал.

Никитыч никого и никуда ни за кем не посылал, и город его давно перестал интересовать — в общем-то с тех пор, как все это произошло. Он никого не посылал и у ездивших в Кислогорск никогда не спрашивал, как оно там, слышно ли что, видел ли кто кого. Все вокруг знали, что с Никитычем об этом лучше не говорить, и все вернувшиеся из города в беседе с Никитычем ни о каких поездках своих не упоминали. Где-то внутри него пролегла большая морщина, и он много лет не смеялся, не радовался искренне, даже ни о чем не волновался. Пока — эти много лет спустя — не увидел приехавшего в деревню парня, чей спокойный, внимательный взгляд он узнал моментально.

Ну а пока Лара с Савой обживались на Лятманской. Десять минут на трамвае в одну сторону — ж/д вокзал, родной, что впустил их в жизнь. Пять минут на автобусе в другую сторону — Моргородок с его кладбищами и заброшками.

Жили в одной комнате, спали на одной кровати. Сава прятал от Лары утренние (и не только) стояки, отсекал свои похотливые взгляды.

Он начал учиться и вышел на работу.

Давно хотел в педагогический, на учителя, может быть начальных классов — всегда любил детей, в Хунково постоянно играл