Полымя - Евгений Евграфович Курлов
Возмездие близко.
И, мало-по-малу, все нестройные вопли сливаются в один страстный и мелодичный напев, громкий и торжественный, поражающий новизной своих красок, чарующей гаммой едва обоняемых, мягких благоуханий.
До сих пор неслыханный, человеческой силой рожденный и вызванный к жизни гимн, победившему человеку.
Ты погиб?
Ты победил!
Да, победил.
Знакомый с физическим строением полымя, со всеми образовывавшими его элементами, зажигавший и гасивший тысячи однородных огней в своей лаборатории — ты спокойно подошел к нему и положил конец его разрушительной силе.
Умирая, оно вздрогнуло — жалкое и беспомощное, и трепетный след его исчез в вечности.
Бессмертные боги ринулись вниз со своих высот. Опустели недоступные вершины Тибетских гор, Олимпа и Арарата.
Погасли огни на горах, а купол неба стал темен и навсегда затянул их своим кубовым пологом.
7.
— Я дышу.
Я становлюсь на ноги.
Где тяжесть, давившая меня? Где цепи, меня сковавшие?
Я бегу к тебе, мое свободное, мое всепобеждающее я.
Ветер жжет меня, благоуханный амарилис радостно открывает свое глубокое бархатистое влагалище, пунцовые губы словно ждут поцелуев.
Нет преград, нет больше грубого насилия естественных законов!
Я бегу к тебе, мое я, и в страстном, томительно-страстном порыве мы теряемся друг в друге и, теряясь, друг друга пополняем.
Опять одно, опять одно нераздельно-великое.
8.
Но вперед! Вперед!
Там где-то, в неведомых далях мира, в его клокочущем жизнью ядре, есть мудрый властелин вселенной. Его веления непостижимы для человеческого разума, и к нему нет доступа.
Он не имеет определенного имени, ему не служат в храмах, ему не приносят жертв и в его честь не учреждено никакого культа.
И широкая толпа не говорит о нем.
О нем сложили легенду несколько избранных. Его чувствуют многие философы, о нем догадываются некоторые ученые. Те же рабы, те же дети, еще окончательно не выродившегося четырехрукого праотца.
Исподлившееся человечество.
Одни открыто пропагандируют его, другие скромно, как бы стесняясь своей мудрой прозорливости.
Что-же, я пойду к нему!
Освободите мне путь.
9.
Путь открыт.
По мягким электрическим волнам мирового эфира плывет моя маленькая ладья.
Вооруженному знанием, изучившему сущность атмосферических явлений, владеющему полетом — все уголки мира мне доступны.
В недра земли и из них, вверх, вокруг ее огромного шара, к другим небесным телам, сквозь их твердые и жидкие массы, от ближнего солнца к дальнему несусь я — свободный и сильный.
Где же ты, робко угадываемый, всесветный властитель?
Быть может там, за неведомой гранью бесчисленных эфирных морей, в величайшем из безвоздушных пространств, в океане пустоты и безмерности раскинуто твое царство?
Что-же, и туда я могу.
В маленьком пузырьке у меня собрано достаточно сгущенного воздуха, я могу свободно дышать им десятки лет.
И я выплываю за неведомую грань.
10.
Стены недоступного чертога сотканы из тонких золотых нитей.
Тесно скрещиваются паутинные проволоки, образуют сложные и затейливые узоры, томят неразгаданностью. И в окнах витые и неровные стекла, и в дверях.
Точно тысячи разнообразных узлов сложены вместе, плотно соединены, спаены в одну хрустальную массу — прозрачную и непроницаемую.
Чертог озарен.
Сверкающим облаком таинственного наполнены его неприступные стены, и оно реет в них — невидимое, невидимостью своей и страша, и привлекая.
Ряды склоненных человеческих голов окружают чертог.
Человеческие спины согнуты, колена опущены.
Человеческие голоса немы, а гордые, божественным огнем зажженные души беспомощны и ничтожны перед величием непонимаемого.
И оно одно царит в замке и над ним, и возле него, и дальше, на необъятных пространствах земли, пользуясь временным убожеством человеческой мысли.
В нем содержание и направление всеобъемлющей жизни, великий руководитель вселенной. В нем тот, до кого не может подняться мечта.
Его жаждут видеть миллионы, постичь его хотят тысячи людей.
Стучатся к нему, призывают его, ищут его милости, удивляются его величию и падают перед ним — неуслышанные и одинокие.
Бедные земляные черви, копающиеся в своей земляной грязи, беспомощно барахтающиеся в зловонной тине стоячего пруда, под железным острием тяжелого, мучительного, а на самом деле старого и уже решенного вопроса — где цель?
Дайте мне меч. Я разрублю стены чертога и покажу вам его.
Его?
Вы удивляетесь.
Да, его!
11.
С торжественным пением сорокаструнной скрипки подошел ко мне вещий посланник земли.
И подал мне острый, чистый и сверкающий меч.
Я прочел на рукоятке меча ослепляющей молнией выжженные знаки — в начале было слово — и взял его в руку.
Буквы горели в моей руке и жгли мне обнаженную ладонь.
Но боли я не испытывал.
Только мозг загорался ярче, и мысль становилась острее и увереннее.
Я подошел к одной из дверей чертога и позвал.
Позвал его.
Мне не ответили.
Я позвал еще.
И мне еще и еще не ответили.
Тогда, облеченный блеском и опытом знания, возвышенный мудрым постижением самого себя, сильный непреклонным хотением свободной воли, закаленный кропотливой работой и омытый в духовном поту — я положил меч и принялся медленно распутывать сложные сплетения заколдованных дверей.
Я развязывал все нити стен и наматывал их на большие клубки и, мало-по-малу, обнажал внутренность замка.
Открывались и падали одна за другой вековые картины, созданные ищущим и мятущимся духом перворазрядного человека. Образы мировых кумиров, поочередно, подолгу господствовавших над человеческой жизнью.
Грозные идолы, поражающие своей грубостью и безобразием с жадными лицами, с раскаленными языками.
Сверкающие красотой и пропорциональностью форм роскошные статуи олимпийских богов, фантастические рисунки бестелесных духов, облеченных властью и добродетелями.
Обожественные образы отдельных людей.
Все — заслонявшее чистую, всесветную идею единого божества, гиганта-миродержца, движущегося и движущего мирами по одному ему доступным законам.
Но вот и она обнажена — привлекавшая мудрых идея.
Маленькая, сморщенная старушонка, с дряблым обвисшим телом, на котором, как толстые синие шнуры, переплелись склеризованные сосуды.
Хитрая старушонка, с красным огромным носом, с черненькими глазками — лживыми и насмешливыми.
Я без всякого труда отделил раздутые жилы, наполненные больной, сгустившеюся кровью, от одряхлевшегося мяса и намотал на тот же клубок, распутанных мною жизненных нитей.
Потом ударил по ней мечом, поданным мне светозарным, смугловолосым предвозвестником нового царства, и она распалась, как прах, как мечта, которою и была на самом деле.
От прикосновения острого и трезвого слова распалась мечта — грозное и могущественное царство, и его
