Музейная крыса - Игорь Гельбах

И тем не менее Андрей продолжал работать так, словно и не желал меняться, полагая, что манера его не нуждается в радикальном пересмотре. То, что называл он фигуративным искусством, устраивало его вполне, менять свои воззрения и вторгаться в какие-либо иные области ему вовсе не хотелось. «Я готов менять всевозможные прилагательные и даже существительные, но отнюдь не послание», – как-то раз сказал он.

3

Ряд суждений людей, так или иначе знакомых с Андреем в парижский период его жизни, представляются мне на редкость поверхностными, взять хотя бы историю с хорошо известной ныне серией «Семь портретов Эльзочки с попугаями», которую в прошлом коллеги его в большинстве своем постарались не заметить или попросту отбросить, переиначив название на «Семь портретов Эльзочки с негодяями» и тем самым поссорив Андрея Стэна с людьми, чьи черты будто бы узнаваемы в обликах семи попугаев.

Каждый из этих портретов выполнен семь раз, присутствует в серии семикратно, и оттого вся серия включает сорок девять портретов, которые допускают практически неисчерпаемое количество перестановок, что позволяет трактовать изначальные «семь портретов» как основу для бесконечного числа произведений живописи.

Сама Эльзочка изображена на каждом из семи полотен. Она запечатлена в профиль, вполоборота, анфас, с протянутой рукой, сидящей в кресле, стоящей у стены, беседующей с попугаем, смотрящей в окно, отчего мы видим ее со спины, и так далее. На каждой из картин есть и фрагмент чужой обрамленной картины, занимающий левый верхний угол.

Фрагменты картин написаны в определенной, узнаваемой искушенными зрителями манере. На каждой картине изображен сидящий на жердочке попугай, чем-то напоминающий художника, чьей кисти мог бы принадлежать фрагмент обрамленной картины.

Безусловно, с точки зрения смелости и оригинальности замысла это был своего рода подвиг, который благодаря тиражированию семи оригинальных составляющих и практически неограниченным возможностям сочетания исходных работ в единую, но разбитую на зоны плоскость давал овеществленную формулу живописи как таковой. Сочетание возможностей комбинаторики и живописных сочетаний семи базовых элементов серии приводило к какому-то новому, «тибетскому», как утверждал Андрей, пониманию задач изобразительного искусства. Сей «тибетский метод», как он его называл, развивал Андрей и в других, лучших своих сериях работ «парижского» периода… Бесконечно варьирующиеся сочетания монограмм, букв того или иного алфавита, знаков, пиктограмм, визуальных мотивов, то есть бесконечные орнаментальные транскрипции темпоральных состояний – вот суть этого отчего-то названного «тибетским» подхода.

4

В ту пору Андрею удалось добиться определенного признания, работы его продавались и были репродуцированы в ряде каталогов; опубликованы были и несколько статей о его работах в различных посвященных миру галерей журналах и бюллетенях.

Исходный же цикл, официально именуемый «Семь портретов Эльзочки с попугаями», Эльзочка, разумеется, приобрела сама, но от идеи выставить его ей пришлось на время отказаться, чтобы избежать грандиозного скандала, потери контактов с работающими на ее галерею и репутацию художниками и, возможно, потери больших денег, которые она смогла бы получить в будущем, когда Андрей станет устоявшейся на рынке фигурой и когда сама серия будет оцениваться не только как произведение художника, но и как часть истории современного искусства.

Итак, она приобрела эту серию у Андрея и развесила картины в той части своего особняка, куда допускались совсем немногие. Этого, однако, оказалось достаточно, чтобы поползли сплетни и пересуды, и в конце концов Андрею пришлось на длительное время отказаться от идеи выставок в ее галерее. Он попробовал было завязать отношения с другими галерейщиками, но ничего значительного из этого не вышло. Однако некоторое количество работ Андрея парижского периода осело в коллекции Дитера, более того, его собрание работ Андрея постепенно пополнялось. Некоторые не вполне заслуживающие доверия персоны рассказывали позднее, что Андрей будто бы в течение нескольких лет уезжал регулярно на месяц-другой на Лазурный берег, в Ментону, где работал для какого-то немца, писал по его заказу имитации работ известных мастеров, не подделки, но имитации, то есть нечто в духе моцартовского rondo a la turk – по существу, реплики… Такого сорта работы хорошо продавались в Германии. Не единожды приезжали Андрей и Шанталь и в Мюнхен, где работы эти были выставлены и продавались в одной из галерей второго круга. Путешествовал Андрей всегда вместе с Шанталь, которой пришлось в конце концов бросить работу и превратиться в его секретаря и управляющего делами. Более того, она, казалось, никуда не хотела отпускать его одного.

Глава двадцать пятая. Эмма и другие

1

В конце восьмидесятых – начале девяностых все вокруг решали задачи выживания, порою в самом что ни на есть буквальном смысле, и тут следует напомнить, что молодость моя совпала с периодом очередной российской катастрофы и очередной попытки переустройства всей жизни, последствиями которой в полной мере воспользуются, быть может, лишь наши дети. Мы же – отнюдь не избранные счастливцы, но и не самые большие неудачники, и нам суждено прожить нашу жизнь так, как это случится. Ну а в ту пору, когда новые времена еще не пришли, казалось порой, что вскоре все рухнет, рухнет окончательно, и в это легко можно было поверить, стоило лишь подойти к «Стене плача» у Гостиного двора, где толклись книгоноши, продававшие «Майн кампф», «Протоколы сионских мудрецов», «Велесову книгу» и многое другое.

Мимо «стены плача» я обычно проходил, направляясь с Петроградской в «Борей» на Литейном; там бывали многие из моих знакомых, те, кто был знаком с моими литературными дерзаниями, те, с кем я встречался, выпивал и проводил свободное время. Поначалу писания мои никому не были интересны, за исключением Картуза и нескольких приятелей, пытавшихся, как и я, не утонуть в бурных водах житейского моря. Картуз же ставил перед собой цели иного масштаба, мечтая о создании собственного театра.

Итак, мы собирались в подвале на Литейном, меж тем как наверху что-то медленно менялось. Менялись и мои интересы. Как-то раз приобрел я стоявшие на уличном стенде у книжной лавки потрепанные тома «Илиады» и «Одиссеи», а позднее в порыве отчаяния и борхесовский сборник «Письмена бога». Продавались они за копейки, и, думаю, примерно столько же стоили и мои попытки осмыслить происходящее. Вскоре после того, как приобрел я в той же лавке старое дореволюционное издание «Иудейской войны», пришло мне в голову, что мы переживаем события, подобные войнам, разрушившим Трою и Иерусалим. Однако в этих событиях участвовал я лишь опосредованно, отсиживаясь в «Борее». Единственно привлекательной казалась мне идея разумной и комфортной организации своей частной жизни, для чего следовало продолжать двигаться в давно уже намеченном направлении.

Издательство, где я подрабатывал, перешло в другие руки, но жизнь моя не слишком изменилась. Я продолжал преподавать и пописывать заметки о