Музейная крыса - Игорь Гельбах

Эксперт кивнул.

– А что вы думаете об этом? – спросил у меня Казеев. – Считаете, что оригинала не было?

– Думаю, копию могли и с репродукции написать, – ответил я. – Здесь главное – качество репродукции и размер.

Казеев снова бросил взгляд на эксперта. Глаза его сотрудника скрывались за очками в большой роговой оправе. Свой третий глаз, сильную круглую лупу в медном ободке с медной же, покрытой патиной ручкой, он доставал из нагрудного кармана пиджака вместе с синим платком, в который она была завернута.

– А может, Андрей что-то припомнит и расскажет? Вот вы съездить к нему не желаете? – оживился Казеев, отпив чаю. – Мы могли бы помочь, – совсем уж панибратски добавил он.

На мгновение мне показалось, что я вернулся во времена службы в лагерной охране.

– Да зачем огород городить, дело-то совсем простое, – сказал я. – Ведь мы Андрею можем позвонить по телефону, так ведь, Агата? – спросил я у тетки. – И все узнаем.

– Разумеется, так будет проще, – согласилась она. – И если узнаем что-нибудь интересное, обязательно вам сообщим. А вы, пожалуйста, оставьте нам свой номер телефона.

Казеев взглянул на меня с легким недоумением, вздохнул, написал на четвертушке листа телефон, а затем попросил Агату и меня расписаться в заранее заготовленной бумаге о посещении квартиры с коллекцией Стэна на Большой Конюшенной. После того как Казеев и эксперт ушли, поблагодарив за чай, мы с Агатой направились на кухню.

Мой приход обычно вдохновлял ее на «кухонные подвиги» – так называла она свои кулинарные дерзания. В ее отношении к этой стороне жизни я никогла не замечал того отпечатка холодного трагизма, который обычно присутствовал на лице матери, когда ей приходилось делать что-либо на кухне. Правда, тень эта или отпечаток тени немедленно исчезали, стоило к ней обратиться, но иногда я замечал шлейф уже покинувшей лицо тени и воображал, что, обжаривая цветную капусту, мать повторяла про себя самые трагические реплики героини, которую ей предстояло сыграть в вечернем спектакле.

В противоположность моей матери Агата, находясь на кухне, ни о чем постороннем, казалось, не думала. Порой она могла задать мне вопрос, пытаясь определить, насколько успешно было использование острой паприки, чили, мексиканского табаско или кайенского перца из магазина «Березка». Агата верила, что использование экзотических приправ обогатило ее кулинарный репертуар.

– Мы должны как-то противостоять холодной зиме и этой кошмарной тьме, – сказала она в тот вечер, – и, поверь мне, водка – не лучший выход.

– Ну да, – ответил я, – отец предпочитает коньяк, но пьет и водку.

– А кстати, – заметила Агата, – этот Казеев ушел от нас чрезвычайно довольный, не так ли?

5

Позднее, когда стало ясно, что доказать вовлеченность Крейслера в попытку нелегального вывоза картины за пределы страны – задача отнюдь не простая, следствие подготовило еще нескольких персонажей из числа знакомых Крейслера, которые по самым различным причинам согласились свидетельствовать против него, изобличив его как мошенника и вымогателя. (Одного из свидетелей после выступления в суде выпустили за границу после долгого «сидения в отказе», со второго сняли обвинения в спекуляции.)

В конце концов Крейслера арестовали, судили и за попытку контрабанды, спекуляцию картинами и антиквариатом, а также мошенничество приговорили к семи годам тюремного заключения с отбыванием срока в колонии общего режима. Ливанец же фактически из дела исчез – имя его ни в деле, ни на суде не упоминалось. Не присутствовал на суде и голландец, не упоминались имена ни его переводчицы, ни ее брата.

Изъятые на квартире у Крейслера картины, равно как и оригинальная, по его утверждению, картина Бакхёйзена, были с соответствующими ссылками на заключение экспертов атрибутированы как искусные подделки и реквизированы в пользу государства, а затем проданы за номинальную цену сотрудникам комитета госбезопасности, которые вели следствие по делу Крейслера.

Более всего возмутило Крейслера утверждение экспертизы о том, что коллекция его состоит из искусных подделок. В своем последнем слове он не признал себя виновным в контрабанде и заявил, что целью всего процесса было простое ограбление его, Крейслера, обычный «гоп-стоп», слегка задрапированный названиями статей, признаниями отсутствующих свидетелей и необоснованными заключениями экспертизы.

Имя Андрея на процессе не упоминалось, но, согласно заявлению прокурора, изготовлением копий, которые выдавались Крейслером за подлинники, занимался некто, чье имя пока не разглашалось в интересах следствия и чье дело было выделено в отдельное производство.

Глава двадцать третья. Амстердам

Официальной целью моей поездки в Голландию было участие в научной конференции, посвященной четырехсотлетию со дня рождения Яна Порселлиса, на которой я выступил с небольшим докладом. Илья Ильич улетел в Питер сразу после окончания конференции, а я остался в Голландии еще на неделю, чтобы, как было написано в моем поданном в ОВИР заявлении, «посетить ряд голландских музеев и провести встречи с голландскими коллегами».

Эмма прилетела в аэропорт Скипхол из Тель-Авива, а встретились мы на площади перед монументальным зданием Центрального вокзала Амстердама у бюро по съему квартир, над которым время от времени появлялась бегущая электронная надпись на английском, предлагавшая остерегаться карманников. Мощеная площадь завершалась причалами и серой, почти прозрачной водой. Бледно-желтые прогулочные катера дремали на серой воде под голубыми с легкой примесью розового голландскими небесами. Мост, переброшенный через канал, открывал вид на просторную, с голубыми мелкими лужицами площадь. Деревья дремали за металлической оградой, шум проходящих трамваев смешивался с голосами людей. На противоположной стороне площади стояло массивное трехэтажное розовое здание с вывеской компании «Томас Кук» на крыше. Слева лежал порт с его графикой кранов и портовых строений.

Эмма несколько преобразилась и, пожалуй, стала даже интересней. В облике ее возникла определенная доминантность линии, пришедшая на смену слегка рассеянному взгляду и легкой неопределенности движений того времени, когда мы жили в одном городе. Мы остановились в двухэтажной квартире с выходом в сад в доме на одном из периферических каналов Амстердама. В нижнем этаже находилась довольно просторная гостиная, совмещенная со столовой, спальней и кухней, наверху – еще две спальни. За окном, на улице проходила трамвайная линия. Эмме нравился Старый Свет. «Здесь есть какое-то ощущение дома, дома, где ты живешь», – говорила она. Слово «дом» показалось мне новым, оно звучало достаточно неожиданно. Со времени ее отъезда мы обменивались открытками, реже – короткими письмами.

Мы бродили по городу, глядели на голубей и старые велосипеды у кафе, лужи, площади и каналы. За прошедшие годы кое-что изменилось – она уже не казалась мне старше и опытней меня. Теперь я смотрел на нее и понимал: вот