Музейная крыса - Игорь Гельбах
Мне было уже прилично за тридцать в ту пору. Вскоре после начала очередных «великих перемен» пространство бывшей одной шестой начали сотрясать пограничные конфликты, куски от большой страны отваливались и дробились, бунтовал парламент, шли войны… Все летело куда-то в пропасть, а если и могло взлететь над нею, то, скорее всего, это был бы полет Икара. Вместе с тем это были самые веселые и свободные времена, своего рода пир во время чумы. В отличие от многих мы не голодали, и на уровне обыденной жизни почти ничего нам, в сущности, не угрожало.
Агате помогал Андрей, к тому же она начала преподавать французский и историю в только что открывшемся лицее, а отец мой, вышедший на пенсию в год развала Союза, продолжал заниматься частной практикой, благо психопатов и больных было вокруг предостаточно. Мать по-прежнему служила в театре, но все изменилось, и то, во что превратился тогдашний театр, описать почти невозможно; «открылась какая-то пустота», не раз говорила она. Но с другой стороны, при том, что все вокруг менялось, очень многое оставалось прежним. Нора регулярно появлялась в Петербурге и всегда старалась поднять настроение родителей подарками; летом же родители с Норой и ее детьми уезжали на Рижское взморье, в Майори.
Но несмотря на все извивы быстро сменяющих друг друга времен, кое-что оставалось почти неизменным, и мать моя, не без вздохов сожаления по поводу причуд быстротекущего времени, взялась за главную роль в новом спектакле Алексея Николаевича, по отношению к которому преисполнилась чем-то вроде сочувствия, смешанного с полупрезрением, после того как Клара Анцишкина сбежала в Москву, где поверивший в ее талант московский нувориш, разбогатевший на продаже водки и лекарств, предложил ей открыть театр, такой, о котором она всегда, по ее словам, мечтала. Что же до Алексея Николаевича, то он предложил матери сыграть роль Раневской в новом чеховском спектакле, который должен был рассказать о судьбе вишневого сада и женщины, продающей свою усадьбу с тем, чтобы на вырученные средства поселиться на Лазурном берегу, в Ментоне.
– Горько, горько все это, – сказал Алексей Николаевич незадолго до выпуска приказа о распределении ролей. – Но есть и положительная сторона. Есть, есть у вас та самая аристократичность, которую так ценил Антон Павлович в Ольге Леонардовне. Так что, прошу вас, сыграйте именно ту Раневскую, образ которой он наметил.
Когда мать поинтересовалась, что же, собственно, имел в виду Алексей Николаевич, седовласый, но все еще представительный главреж сказал:
– А вы вспомните реплику брата Раневской, Леонида Андреевича Гаева, произнесенную в бывшей детской: «А здесь пачулями пахнет». В первом же действии. И это совсем не случайная реплика. Порядочные женщины душились в то время вербеной, а пачулями пользовались совсем другие женщины в определенного сорта заведениях.
Высказывание это заставило мою мать признаться за обеденным столом, что она не совсем понимает, чего именно хочет от нее главреж, как именно видит он образ Раневской в контексте будущего спектакля.
– Сложен человек, многогранен, – засмеялся отец в ответ на недоуменный взгляд, которым завершился ее остановившийся на полуслове рассказ, – ему, конечно же, искренне хочется всего вместе: и аристократичности Ольги Леонардовны, и порочности, которую он теперь приписывает Кларе. Но, как я понимаю, сбежала-то Клара в Москву не из-за порочности своей, а оттого, что выпала ей возможность создать и возглавить новый театр.
– Но ведь она его бросила, – тихо произнесла мать. – И он, естественно, расстроен.
– О, такие истории случались уже на театре, – ответил отец, – и беспокоиться тут просто не о чем, все само собой образуется: вы поставите «Вишневый сад», ты сыграешь Раневскую, он будет отмщен, и все вернется на круги своя.
Однако, что бы ни говорил отец, отнюдь не все возвращалось к прежнему своему состоянию, многое изменилось кардинально или менялось до такой степени, что кое у кого поехала крыша, – так, я вспоминаю, говорили в те времена, когда мы стали жить с открытыми границами, что сильно и по-настоящему изменило нашу жизнь.
2
Однажды в самом начале лета, незадолго до очередного отъезда деда и бабки в Майори, я вернулся домой из одного медленно умиравшего, но, казалось, обреченного на бессмертие издательства и застал контр-адмирала в гостиной за просмотром телепередачи. Ни матери, ни бабки в доме не было, они, как сказал дед, отправились на прогулку, поскольку мать не была занята в вечернем спектакле, а отец задерживался на работе. Правда, он обещал появиться к ужину, что скорее всего означало, что придет он после того, как пропустит рюмку-другую с сослуживцами из Военно-медицинской академии.
Контр-адмирал сидел в кресле, пил чай с лимоном и смотрел на экран телевизора.
– Присоединяйся, Коля, – предложил он, – тут довольно забавно.
Похоже было, что дед внимательно слушает то, о чем говорят с экрана.
Я заварил чай, уселся в кресло и уставился в экран. Лицо одного из участников передачи показалось мне знакомым – я узнал в нем Самарина. За годы, прошедшие со времени нашей встречи в пивбаре на Невском, он поседел, обзавелся аккуратно подстриженной бородкой, несколько прибавил в весе, и в облике его появилась некая граничащая с вальяжностью степенность.
Обсуждали перспективы переустройства музейного дела и совместные с Западом культурные проекты и начинания. Передача была построена в форме беседы известных экспертов в области культуры с одной стороны и чиновников мэрии с другой. Популярный ведущий, задав вопрос очередному эксперту или чиновнику, откидывал голову назад и легким движением руки поправлял прическу. Самарин же, представленный аудитории как один из сотрудников мэрии, внимательно выслушивал вопросы ведущего и экспертов и, выстраивая свои ответы, неизменно сводил их к одной, видимо не оставлявшей его мысли: о необходимости пересмотра всего комплекса законодательных актов, регламентирующих культурную деятельность. Пересмотр этот, утверждал Самарин, должен оказаться частью всей системы экономических отношений. Эксперты соглашались, подкидывали свои весьма разумные аргументы в пользу сказанного, а ведущий кивал, изображая серьезную вовлеченность в дискуссию, и переходил к следующему вопросу. Все это слегка напоминало кукольный театр, и я спросил у контр-адмирала, что, собственно, его заинтересовало в этой передаче.
– Ты просто не представляешь себе, к чему все это приведет, – откликнулся дед. – Я ведь многое помню: помню, как начиналось, помню и
