Музейная крыса - Игорь Гельбах
Я спросил у нее, хотела бы она вернуться в Питер.
«Уже не смогу, – сказала она, – это все равно как идти вперед, пятясь и глядя назад».
– А может быть, у нас еще есть шанс? – спросила она однажды. – Всегда возникают какие-то новые возможности, – добавила она. – Вот я собиралась в Штаты, а по-настоящему мне понравился Израиль. Никто ничего не знает, – добавила она, – даже о себе. Или знает, но мало, совсем немного…
Оказалось, что сначала она прожила около года в Калифорнии, затем вышла замуж за уехавшего из Питера журналиста и вместе с ним переехала в Нью-Йорк, где они как будто нашли работу в одной из новых русских газет. Они снимали квартиру в районе Вашингтон Хайтс, у них родился сын, а затем ее муж исчез, сбежал. Она вернулась с сыном в Стэнфорд, в Калифорнию, к родителям и начала работать как фотограф-фрилансер, специализируясь на фотографировании изделий из керамики в музейных интерьерах. У нее еще не было американского паспорта, но она верила, что, получив его, станет совершенно свободной и сможет жить там, где пожелает. Похоже было, что Америка не очень-то пришлась ей по душе.
– Видишь ли, когда я его встретила, я думала, вот мы в новой стране и вместе начнем эту новую жизнь и так далее, весь этот бред, теперь я это понимаю, – сказала она, – а потом я осознала, что пытаюсь внушить себе какую-то новую легенду, сказку… Знаешь, Коля, ведь Штаты – это нечто великое и необъятное, а я искала для себя что-то естественное, а не шанс участия в грандиозных гонках, и ты не поверишь, но мне повезло, – со смехом призналась она. – Я тогда жила вместе с сыном и родителями в одном из пригородов Стэнфорда, неподалеку от университета, куда отец передал свой архив, работала как фрилансер для музея университета, снимала керамику, стелы и другие артефакты для выставочных каталогов. В Стэнфорде, в университете, есть у меня приятель археолог, я была с ним знакома еще в Питере, он тоже эмигрировал. Он ездил на раскопки в Израиль каждый год, но их фотограф заболел, и этот археолог, мой приятель, сказал мне: у нас вакансия, попробуй, может быть, что-то и выйдет. Мой портфолио понравился, меня взяли, и я проработала там целый сезон с экспедицией. Работали мы около полугода, и за это время я ко многому привыкла. Понимаешь, когда я первый раз прилетела, все это показалось мне очень странным, как будто я попала совсем уж на Восток. Фотографировала я в основном старую керамику и камни с надписями, общий вид раскопок, фрагменты строений, каменную кладку и прочее… Но потом к этим камням, и людям, и к тому, что они громко говорят и пишут справа налево, привыкаешь и отыскиваешь какое-то свое место. Обратно ехать мне не хотелось, и я решила пожить в Израиле еще месяц-другой, ну, может, полгода, до возвращения экспедиции. Хотя я и понимала, что тогда позже получу американский паспорт… Но паспорт можно получить только через десять лет, а живу я сейчас…
Встреча наша, не побоюсь преувеличений, меня потрясла. Мы провели вместе неделю, затем я улетел в Питер, но по интенсивности впечатлений неделя эта, пожалуй, затмила предыдущие несколько лет моей жизни. Ну а куда же улететь мне, чтобы стать нормальным человеком, спрашивал я себя и затем, понимая всю бессмысленность этого вопроса, снова спрашивал, отчего нет у меня какой-то одной цели или сильного желания, способного изменить весь ход моей жизни.
Глава двадцать четвертая. В Париже
1
В следующий раз нам удалось встретиться в Париже, куда я отправился по полученному от Шанталь приглашению. Остановились мы с Эммой в маленькой недорогой гостинице в одном из уходящих с площади Пигаль переулков. Практически это была небольшая мансарда, переоборудованная в гостиничный номер. Остальные номера располагались в бывших квартирах узкого четырехэтажного дома.
Тут же в переулке находилась булочная-кондитерская, а через дорогу от нее кулинария и винный магазин. Напротив гостиницы был ресторан, куда ближе к ночи слеталась толпа чернокожих красавиц и их сутенеров, выходцев из арабских стран самых различных оттенков кожи – от оливкового до фиолетового.
– Главное, мсье, не останавливайтесь, – предупредил меня портье-алжирец, – если к вам кто-то подходит и что-то просит, не останавливайтесь, иначе вам приставят нож к спине и попросят бумажник. Решайте все вопросы на ходу, они тоже не хотят ничем рисковать, будьте в движении, – продолжал портье, изъяснявшийся на смеси двух языков, французского и английского.
Вооруженные этой премудростью, мы вышли на нашу первую вечернюю прогулку.
К ресторану то и дело подъезжали такси – кто-то приезжал, кто-то уезжал, грохотала музыка, и так, скорее всего, все и шло до той поры, пока мы не вернулись и не поднялись к себе в номер, когда среди ночи к музыке добавился вой полицейских сирен, прозвучал выстрел, где-то со звоном рухнуло стекло, а затем все постепенно утихло.
– Самое подходящее место для нас, – засмеялась Эмма, когда наутро мощеная булыжником улочка выглядела умытой и чистой, а окна в первых этажах зданий сверкали отраженным светом взошедшего за негустыми облаками солнца.
На следующий день мы встретились с Андреем и Шанталь.
2
С годами отношения наши с Андреем стали ближе, а разница в возрасте не столь яркой и заметной. Свою роль сыграла, наверное, еще и моя дружба с Агатой. Не то чтобы у Агаты не было друзей, но я единственный из членов семьи готов был внимать ее сентенциям. Ее отношения с моими родителями строились на другой основе, в сущности, они принадлежали к одному поколению.
Впоследствии я еще несколько раз побывал в гостях у Андрея и Шанталь, наезжая в Париж с интервалом в два-три года.
Постепенно Андрей осознал, о чем говорил мне не раз, что попал в почти полную зависимость от Эльзы. Выбора у него не было, и бежать тоже было, в сущности, некуда. Так или иначе, но галерея Эльзы и устраиваемые ею выставки оставались единственным доступным для него путем выхода в свет, общения с публикой. Как знать, могли бы у него появиться иные возможности, если бы он покинул совок раньше? Один из галерейщиков сказал однажды Андрею: «Мсье, на то, чтобы сделать из вас гения, мне нужно десять-пятнадцать-двадцать лет, но у нас этих лет, увы, нет…» Что касается работы в театре, то здесь можно было рассчитывать лишь на приглашение поработать оформителем спектакля «На дне» или какой-нибудь из нелюбимых им
