Припрятанные повести - Михаил Захарович Левитин
— Он не шутит, — говорит другой. — Мы действительно летим к нему на свадьбу. Мы столько раз желали ему счастья, что больше ошибиться не можем.
— Клянусь, в последний раз, — крикнул жених. — Так я больше не полюблю.
— Не верьте им, — сказал он Пете, — это удивительная женщина, моя Рахиль, она служит в армии, она красавица, сами увидите. Так что идите сразу за мной, приедет автобус с моим вечно пьяным тестем за рулем, он очень недоволен мной, но ему не переспорить Рахиль! Она никогда не разочаруется во мне!
— Если ты не дашь повода, то конечно, — сказал кто-то.
— К восьмидесяти годам, не раньше, я бы на ее месте поверил тебе.
— Перестаньте, он чудный, — неожиданно для самой себя воскликнула девушка и, преодолевая смущение, спросила: — Что бы вы подарили ему?
— Не знаю пока, — сказал Петя и задумался.
Все обступили его так плотно, что стало трудно дышать.
Он уже был однажды на еврейской свадьбе под Иерусалимом. Их венчали во дворце царя Ирода, обнаруженном в одном из холмов, окруженном арабскими деревнями. Все говорили, что это небезопасно, и, когда после церемонии их перевезли в ближайшее еврейское поселение, он увидел, как во время танцев оттопыривались пиджаки у мужчин и обнаруживались пистолеты на задницах.
— А не проще ли решить проблему сразу? — спросил тихо Петя. — Пока власть принадлежит нам, не проще ли огнем и мечом?
Никто не решался ему ответить. Видно было, что на это счет есть разные мнения.
Наконец кто-то, уже пьяненький, сказал:
– Дурачок! — Он так и сказал. — Кому мы нужны, дурачок? Кто защитит, кто заступится за нас, если мы решимся это сделать? Нет, нас не поймут и уничтожат, мы никому не нужны, кроме себя, поверьте, никому, и, значит, мы должны терпеть целую вечность, и если вытерпим, то останемся живы! За здоровье жениха и невесты!
И поднялись крики, все бросились к молодым, славословя, снова танцы, и пришлось ему тихонько выбираться из кафе, чтобы подышать и заодно взглянуть в сторону арабских деревень, где, наверное, слышна музыка из кафе и руки сжимаются в кулаки.
А что поделаешь? Он увидел далеко в ночи только одну фигуру, женщина стояла в темноте и смотрела в его сторону. Может быть, ненавидела, может быть, просто не могла уснуть под музыку из кафе.
— Мы в Израиле должны быть обязательно счастливы. Как у вас с этим делом? Со счастьем? Вы счастливый человек?
— Да, — ответил Петя. — Мне все удается, что пожелаю, вот только не могу навестить могилу родителей.
— Как это? — спросил жених. — Это ведь так просто!
— А у меня не получается! Наверное, не заслужил.
— Разговорились, — сказала пожилая женщина, наверное, жена раввина, недовольная, что к ее мужу, самому умному раввину, никто не обращается с вопросами. — Откуда вы знаете, что это за человек? Ведь он из России. Признайтесь, вы из России?
— Да, — ответил Петя.
— Видите! А вы разболтались! Чуть самолет не разнесли! Разве им можно верить?
И вдруг ему стало скучно, как всегда, когда приходилось оправдываться за чужие грехи, потому что он даже не знает, что такое грехи, он даже не уверен, что такое количество умных, приближенных к Богу людей объяснят ему это толково. Нет, они обратят его к Торе, Талмуду, из которых ему все должно стать ясно, но он читал эти книги, он проделал в них дыру чтением, он говорил с людьми, сердцем пришедшими к этим книгам, и все равно ничего ясней не стало.
— Вы очень плохой еврей, — шепчет ему кто-то на ухо холодными губами. — В прошлом вы были бы каким-нибудь Шабтай Цви, лжемессией, для вас нет Бога, вы готовы принять на веру любую веру!
— Это не так, — ответил Петя, не желая видеть лицо шепчущего. — Просто жизнь — моя вера, я ей поклоняюсь, а жизнь — это Бог!
— А заповеди, заповеди?
— С какого-то времени Бог не интересуется нами, — сказал Петя. — Один раз он дал нам жизнь, а как мы ею распорядимся, вникать не станет.
— Значит, как это по-вашему — гуляй, рванина!
— Значит, гуляй.
И он пошел на свое место, чувствуя, как укоряюще темно смотрят ему в затылок остальные, и первый раз в жизни ему не хотелось позвать стюардессу и попросить коньяку.
Только вернувшись на свое место, он вспомнил пятую заповедь: чти отца своего и мать свою. В пределах боли, конечно.
Всю ночь он ворочался в каюте, ждал, что сейчас постучат и скажут: «Босфор и Дарданеллы»… Дались ему эти Босфор и Дарданеллы! С детства хотел протащить между ними тело, как между собственными ушами. Неясно только, что слева, что справа — Босфор? Дарданеллы? А ты возьми и плюнь в воду, поприветствуй!
Он вышел на палубу, хотел внять совету, но не сумел, подошел к поручням и стал вглядываться в темную воду. Он всегда хотел быть хуже, чем есть. Не получалось.
— Граница, — сказал кто-то за его спиной. — Слева Босфор, справа Дарданеллы.
О господи! Почему не наоборот?
А между ними лунная тропа на воде за кораблем, и ты впервые при луне один посреди моря, и тебе не страшно. Кто-то же должен освещать дорогу домой.
Кроме него, в это время любоваться морем никто не вышел. Да и не встречался ему никто на этом судне. Он первым вошел на корабль, получил ключи от каюты и сразу уснул. Видеть никого не хотелось. На этом теплоходе ты уже точно понимал, что прошла жизнь, если лучший корабль его города «Петр Великий» сумели переименовать в «Жасмин» и угнать в Израиль. Из идола городских мальчишек он стал простой железкой с вяло тарахтевшей машинкой внутри и теперь переминался на месте, ожидая, когда ему откроют путь.
Шатаясь и шарахаясь в разные стороны, кряхтя и шепелявя, «Жасмин» двигается к городу, не в силах вернуть былую прелесть, когда все мальчишки знали о времени его прибытия и мчались со всех сторон к бульвару, чтобы опередить один другого, первым встретить. Они были хитры, эти мальчишки, знали, что по ступеням Потемкинской бежать труднее, и мчались по склону через луна-парк, чтобы полого и короче.
Наверное, «Петр Великий» очень любил Петю как тезку. Он всегда только начинал опускать якорь, когда Петя появлялся на причале. Но «Жасмин» не торопился. Наверное, его тоже сносило в сторону. Они с Петей теперь примерно одного возраста.
Сколько «Жасмину» лет, а ему самому сколько? Это не надо выяснять, это выяснять глупо, надо смотреть в темную воду
