Пес, который шел по звездам - Анна Шойом
6
Ингрид лежит на кровати в одежде, и сна у нее ни в одном глазу. Она сжимает в руках плюшевого зайца, любимую игрушку Роши. У Ингрид очень болит голова, глаза воспаленно блестят. Комната наполнена отсутствием Роши.
Ингрид слушает дождь и раз за разом прокручивает в голове, как все это могло произойти. Она уверена, что пес сбежал, чтобы найти ее. Может, ему даже удалось добраться до парка, а там его напугали петарды. Ингрид в очередной раз проклинает фейерверки и открытое окно.
«Зачем я взяла с собой Роши? Ведь можно было оставить его дома с кем-нибудь…» Она снова и снова мучает себя этим вопросом.
«Потому что за эти три года мы с ним ни разу надолго не расставались…» – отвечает она.
Измучившись, она пытается расслабиться, как учила тренер по йоге. Но ничего не получается: глубокий вздох неизменно превращается в громкий всхлип. Она встает и принимается ходить вокруг кровати. Нужно успокоиться.
Она вспоминает худое длинное лицо Джерарда, его грустную улыбку… Словно он просит у нее прощения за то, что не смог вылечиться от проклятого рака и оставил ее одну.
Ингрид рыдает, обхватив себя за плечи.
«После смерти Джерарда я так захотела завести собаку…» – шепчет она в темноту и снова плачет.
Проходят часы. Должно быть, она отключается на какое-то время, а потом просыпается от холода – уснула, прислонившись спиной к стене. У нее болит все: тело, сердце, душа. За эти три года она не излечилась от тоски по Джерарду, а теперь существо, которое стало ее последней опорой в жизни, потерялось и где-то бродит.
Ингрид массирует суставы, растирает спину, прежде чем лечь в постель. Она настолько измотана, что ей трудно раздеться. Уже лежа, она протягивает руку и выключает ночник.
Завтра дождь прекратится. Она встанет очень рано, пойдет искать Роши и найдет его в парке, внушает она себе, чтобы успокоиться. Все будет хорошо.
Устав ворочаться, Ингрид засыпает: одна рука на груди, в другой зажата игрушка Роши.
7
Просыпаюсь и радуюсь горячим солнечным лучам. Моя шерсть все еще влажная. После сна чувствую себя получше, но урчание в животе напоминает, что я ничего не ел со вчерашнего дня.
Дышу с какими-то странными хрипами, сам удивляюсь. Чихаю, и это напоминает, что даже на носу у меня рана. Да, эти жуткие бродяги изрядно меня порвали.
В животе снова урчит. Он напоминает, что надо найти какую-нибудь еду.
Встаю и пытаюсь потянуться – боль опять напоминает о вчерашней драке. Левая задняя лапа вообще отказывается служить. Вот так, на трех лапах и возвращаюсь к ручью, чтобы попить. Потом тащусь еще некоторое время вдоль по течению и добираюсь до не слишком большого, в несколько ступеней, каскада. А вот хороший, плоский, нагретый солнцем камень, здесь можно передохнуть. Смотрю на небо: на нем нет и следа вчерашней бури.
Некоторое время просто лежу на камне, но потом мой непоседливый характер дает себя знать, тем более что неподалеку слышен какой-то шум. Любопытство, которое сильнее хромоты и боли, приводит меня туда, где вода набирает скорость, прежде чем обрушиться в пропасть, окруженную острыми скалами.
Озираюсь, ища тропинку, которая вывела бы меня хоть куда-нибудь, и вдруг замираю. Новый запах! Нежный летний ветерок приносит мне запах человека. И очень скоро я вижу этого человека. К водопаду идет худощавая молодая женщина.
Наученный горьким опытом, я, не двигаясь, наблюдаю за ней. Она меня не замечает. Я не спускаю с нее глаз – вдруг снова придется уносить ноги. Что поделаешь, надо учиться выживать.
Она подходит ближе, и едкий запах становится сильнее. Я чую ее страх, хотя странно – вокруг нет ничего угрожающего. Стою на месте и принюхиваюсь, прикидываю, безопасно ли подходить к ней.
Осторожно отступаю в кусты. Мои уши и нос шевелятся сами собой, пытаясь переварить информацию, пока что мне непонятную. Почему эта женщина подает сигнал опасности? Кроме нее, меня и водопада, здесь никого нет.
Мой хвост нервно метет землю. Кладу морду на вытянутые лапы и размышляю: может ли эта женщина дать мне поесть?
8
Красный рассвет просачивается сквозь шторы. Дженни спокойно кладет шариковую ручку на стол, как японка, которая готовится совершить сэппуку, ритуальное самоубийство.
Она тщательно складывает три листка, где только что написала какое-то послание. Засовывает листки в конверт и запечатывает. Кладет конверт на середину стола, отходит и некоторое время издали смотрит на письмо, будто любуется произведением искусства.
Она подходит к зеркалу в ванной. Ничего не изменилось: буйная светлая грива до плеч; бледная кожа; под карими глазами залегли темные круги; худые, костлявые плечи.
Душ принимать она не станет. Зачем? Плеснув воды из-под крана себе на лицо, прощается со своим отражением в зеркале, отворачивается и выходит из ванной.
Она натягивает первые попавшиеся брюки, надевает поношенную футболку.
Дом, как обычно, пуст; он почти стерилен, везде какой-то патологический порядок. Она босиком проходит по дому, заглядывает в каждую комнату, как человек, собирающийся в долгое путешествие. Так оно и есть.
Пять лет она провела в этом доме одна, если, конечно, не считать нескольких случайных посетителей. Вопросы «может, мне было бы лучше в другом месте?» и «не вернуться ли в город?» давно утратили всякий смысл.
Она надевает старые кроссовки «Нью Баланс» и джинсовую куртку. Потом выходит из дома, не взяв с собой ключей. «Прощай, дом, будь добр к следующему жильцу», – думает она, проходя через сад. Она дрожит от утренней прохлады.
Машина стоит прямо перед домом. Но Дженни обходит ее, решив дойти до водопада пешком.
По щеке медленно ползет слеза. Одна из многих. Это дождь льется и льется из ее глаз. «О боже, как я устала чувствовать», – говорит она себе, утирая щеки рукавом.
Хотя решение принято, ей стыдно за свою уязвимость и слабость. «Да, жизнь пошла под откос, но, будь я более стойкой, – думает она, – все не кончилось бы вот так».
Она идет к водопаду вдоль ручья. Его серебристая струя напоминает лезвие ножа, воткнутое меж острых скал. Она не спешит исполнить задуманное. Снимает кроссовки, опускает ноги в холодную воду. Поднимает голову к небу, позволяя солнцу высушить
