Кладбище нерассказанных историй - Джулия Альварес
«Нет-нет. – Я жестом приглашаю ее войти. – Я как раз собирался уходить».
Но я не ухожу. Я остаюсь, наблюдая за ее работой, замечая ее сильные руки и тонкую талию. Среди моих пациенток среднего возраста не так уж часто встречаются женщины за сорок, сохранившие фигуру. Мне следовало бы знать, как ее зовут, ведь Лусия нередко упоминала ее имя. Но до сих пор я никогда не обращал на нее особого внимания.
«Альтаграсия», – представляется она, коснувшись маленького медальона на цепочке у себя на шее. Имя тещи не вызывает у меня приятных ассоциаций, поэтому я испытываю облегчение, когда она добавляет: «Но все зовут меня Татика».
Вытерев пол, Татика снова извиняется за то, что побеспокоила меня, и отступает в коридор.
Чтобы ее задержать, я начинаю задавать вопросы. Откуда она? Как давно она здесь? Когда планирует вернуться на родину?
Татика отвечает осторожно, как это свойственно людям, разговаривающим с начальством. Оказывается, она родом из кампо в горах, где я мальчишкой скакал верхом, охотясь на цесарок со старшими братьями. Она, опершись на швабру, слушает мои рассказы о наших вылазках по выходным. Воодушевленный, я продолжаю, одна история влечет за собой другую.
«Вы должны меня простить. Не каждый день я нахожу кого-то, кто был бы готов меня слушать».
«Доктор, мне это только в удовольствие. Ваши истории возвращают меня в прошлое. Вы же знаете, как мы скучаем по нашей стране, когда мы далеко».
Следующим вечером я задерживаюсь, ожидая прихода Татики, но она так и не появляется. Возможно, у нее нерегулярный график. На следующее утро я спрашиваю Линду, своего офисного администратора, как часто приходит уборщица, не называя ее имени, чтобы скрыть свой интерес.
Сейчас она приходит дважды в неделю, а еще по выходным для более тщательной уборки. В остальное время уборкой занимаются Линда и другие сотрудники.
«А почему вы спрашиваете? – осведомляется Линда. – Она плохо справляется со своей работой?»
«У меня нет претензий, – заверяю я ее. – Но, возможно, ей следует приходить чаще. У персонала много работы и без дополнительных обязанностей по уборке».
Так наши встречи становятся более частыми, а беседы – более продолжительными. Иногда я возвращаюсь домой позже Лусии. Приятно осознавать, что моя занятая жена ждет, волнуется и жаждет меня увидеть.
Однажды, пустившись в воспоминания, я случайно упоминаю мамину гойябаду[367] и не могу удержаться, чтобы не облизнуться. На следующий вечер Татика приходит с банкой: «Чтобы вы поделились con su esposa»[368], – поясняет она, боясь переступить границы дозволенного.
«Думаю, я не дождусь, – говорю я и отношу банку в кухоньку, где мы с персоналом обедаем. – Я не comesolo, – добавляю я. Так мы называем эгоистов, которые едят в одиночку, припрятывая свою еду. – Составьте мне компанию. – Я придвигаю стул к маленькому столу. – Мытье полов может подождать».
И вот мы впервые делим друг с другом трапезу – соленые крекеры с мармеладом из гуавы.
Эти встречи входят у нас в обыкновение, она приносит угощения – habichuelas con dulce[369], кипес[370] и опять-таки гойябаду, которую я дополняю бутылкой Bikavér, своего любимого напитка. В Венгрии его называют «бычьей кровью». Татика с отвращением отшатывается. «На самом деле это не кровь», – смеюсь я. Она предпочитает что-нибудь послаще, например una coca cola[371] с ромом. Я начинаю хранить запасы под замком в своем шкафу для образцов.
Я делюсь с ней историями из своего детства, теми самыми, которые, как с нетерпеливыми вздохами жалуются мои дочери, они уже слышали и которые я рассказывал вам, донья Бьенвенида. О суровости моего отца, о моей любящей матери, о моей учебе… Постепенно я захожу в своей откровенности все дальше и рассказываю о своей требовательной жене и американизированных дочерях, которые стесняются своего отца. Не знаю, когда до меня дошло, что, хотя я ее и не приглашал, Татика присоединилась ко мне на Альфе Календа.
С каждым вечером мне становится все труднее от нее оторваться.
Часто наши беседы заканчивает она: «Вас наверняка заждалась донья Лусия». В качестве напоминания нам обоим, что ничего предосудительного не происходит, она посылает в подарок моей жене коробки с угощениями. Я узнаю, что, помимо моего офиса, Татика готовит и убирает в домах нескольких доминиканцев. По выходным, закончив у меня в офисе, она подрабатывает в маленьком restaurante[372], принадлежащем dominicanos[373]. И все это sin reporter – «подпольно», как здесь говорят.
Я тоже плачу ей наличными, каждый раз добавляя небольшую сумму в качестве propina[374]: «Usted necesita descano[375]. Я говорю это как врач. Вы слишком много работаете, донья Татика».
«Татика», – поправляет она меня. С этого момента мы переходим на «ты».
Я начинаю замечать, что все истории Татики заканчиваются в детстве, даже после того, как я перестал рассказывать ей свои ранние истории, чтобы поведать о более поздних событиях. Я прощупываю почву, подобно моей любопытной дочери Альме. Когда она уехала из Ханико? Ее отец занимался сельским хозяйством? Был ли у нее novio[376]? Несомненно, за una señorita tan buenamoza[377] ухаживало много молодых людей?
Она опускает голову, пряча от меня лицо, и наконец произносит просто: «Ты так думаешь?»
И на этом все заканчивается, ворота ее истории закрываются.
Перла
Несколько раз в неделю Перлу выводят из камеры в комнату для свиданий на встречу с Пепито и адвокатами. Последний, кого нанял Пепито, – специальный адвокат по депортации. Обычно его клиенты подают апелляцию, чтобы остаться, но эта чудачка хочет, чтобы ее отправили обратно.
«Мои родители доминиканцы. De pura cepa»[378], – добавляет он, пытаясь расположить к себе Перлу и разговорить ее. Если она просто сознается в своих преступлениях и в фальсификации своей личности, чтобы ее можно было депортировать домой, это ускорит процесс.
Домой? Перла покинула родину больше тридцати лет назад. Единственное пристанище, которое она там найдет, – это дом ее сестры, у которой есть все основания отвергнуть Перлу. И все же даже после всего, что случилось, сестра готова ее принять. Это трогает ее до слез. Если и есть какое-то спасение, то оно в этом.
