Искусственные связи - Натан Девер
Желая четко очертить границы дискуссии, Бюнель прервал его:
– А не создают ли сами книги, на ваш взгляд, такую же виртуальную реальность? Воображать альтернативные миры – не это ли определение литературы?
– С этим я никогда и не спорил! Имею я право высказать небанальное мнение, так, чтобы тут же не прослыть реакционером и технофобом?
Очки Финкелькрота вмиг запотели. Философ, похоже, сердился, что вышел из себя, и это злило его еще больше. Сидящий напротив Бегбедер хранил бесстрастный вид, и, когда Бюнель спросил его мнения, он не отказал себе в ехидном удовольствии противоречить оппоненту, не повышая тона. Нет, начал он, Мессион не из фальшивомонетчиков. Нет, его нельзя упрекать в том, что он сам выбирает носитель, на котором публиковать свои тексты. К тому же литература на протяжении многих веков успешно осваивала все технологические достижения человечества. Так что будет явной логической ошибкой объявлять, будто интернет почему-то несовместим с культурой. Вдобавок, продолжал он, Мессион из тех авторов, кто не ищет вдохновения в давно избитых темах, а пытается освоить в своем искусстве трудно поддающуюся почву. Он говорит о явлениях современности: соцсетях, искусственных друзьях, потерянном за экраном времени. Словом, он старательно подрывает, компрометирует литературу. Чтобы пересоздать ее заново.
Франсуа Бюнель не хотел принимать сторону одного из гостей. Для телезрителей, однако, было очевидно, что ему ближе позиция Фредерика Бегбедера. Едва он повернулся к Алену Финкелькроту, чтобы передать ему слово, как тот, не дожидаясь вопроса и несмотря на все еще запотевшие очки, продолжил свой монолог ровно оттуда, где остановился:
– Так вот, как я говорил, Шарль Пеги в своем эссе «Деньги» изобличал взаимозаменяемость людей и ценностей, эту характерную черту современности.
– Простите, – прервал его Бюнель, – но как это связано с Мессионом?
– Как же, – ответил философ, выкручивая себе кисти рук, – в том-то и дело, что самоценность Мессиона – нулевая. Это кумир для общества, уже не способного отличить Бодлера от жалкого проходимца, вероятно, страдающего ожирением и зависимостью от экранов, который вдобавок пошлейшим образом возомнил себя Виктором Гюго или Данте. Как сказал Эмманюэль Левинас…
«Проходимец, вероятно, страдающий ожирением и зависимостью от экранов». Такое определение не осталось незамеченным. Он произнес его, внезапно вскинув руки и суетливо замахав ими перед лицом. Завтра вокруг его слов наверняка разгорятся споры, разжигать которые у ученика Фуко был явный талант. И снова теоретик «Поражения мысли» не смог сдержаться в пылу речи, обличающей мировое засилье невежества. Между двумя цитатами он умудрился сорваться. Не говоря уже о том, что явно поторопился с выводами. Что дает основание считать Мессиона жалким проходимцем? Формально он мог оказаться полной противоположностью гикам. Почему бы не известным писателем под псевдонимом? Или очередным розыгрышем от Патрика Себастьена. Зато это подсказало Франсуа Бюнелю, как мягко перейти к следующему вопросу:
– А как вы, господин Бегбедер, представляете себе Мессиона? То есть, если господин Финкелькрот скорее видит его человеком без достоинств, как бы вы вообразили себе личность этого таинственного писателя?
Несколько секунд Бегбедер молчал. Финки описал его жалким проходимцем, – однако было бы ошибкой объявлять Мессиона гением, только чтобы подразнить философа. Автор «99 франков» предпочел сказать, что не рискнет ответить. Почему? Не из лени и не от недостатка воображения. Только лишь потому, что Мессион полностью перевернул подход к созданию искусства. Благодаря тончайшему сплаву абсолютной скромности и эффективного продвижения, где сторителлером выступает аватар, он открыл всем нам новый формат. Теперь значение имеет только публичный образ; звезда как живой организм, поэт с его собственным «эго», психологический портрет автора, его личная жизнь – все это исчезло. Остались лишь сами произведения – которые никто себе не присвоит.
– И все же, будь вы на его месте, – настаивал Франсуа Бюнель, – что бы вы чувствовали, понимая, что ваши стихи будут читать, но никто не узнает, что вы их автор?
– Честно? – ответил Фредерик Бегбедер, чуть помолчав. – Меня бы это сильно угнетало.
Часть IV
Кнопка отмены
Глава 1
На амбесской стрелке было еще темно. Глубокая ночь, почти не разобрать ни рек, ни окрестностей. Только мрак уходит языками вдаль по ту сторону стеклянной стены. Нынче квартира Стернера как никогда напоминала нос огромного хрупкого корабля, идущего навстречу неизвестности по кишащим подводными рифами волнам.
В тот день Адриен встал за три часа до будильника. Дожидаясь экстренного совещания, на которое созвал всех менеджеров Heaven, он, чтобы подготовиться, пил кофе и перечитывал Евангелие от Матфея. Любимое из четырех. Трезвым, сухим слогом, безо всяких прикрас, Матфей рассказывает исключительно судьбу Христа, воздерживаясь от любых комментариев. Например, в главе XXVII он, почти как в киносценарии, описывает, что происходило в день распятия: на суде Иисус молчит, оставляя Понтия Пилата наедине со своими вопросами, а первосвященников – с их обвинениями. Он ничего не делает, когда солдаты раздевают и унижают его, покрывают багряницей и коронуют терновым венцом. Так же бесстрастно он переносит насмешки толпы, плевки, оскорбления, дикарские нападки. Вися на кресте между двумя разбойниками, он часа три не открывает рта. И только к 46-му стиху наконец прорывается его искренний вопль: «Боже мой, Боже мой! – кричит он цитатой из Псалма. – Для чего Ты Меня оставил?» А несколькими мгновениями позже он вновь испустит хрип и предаст душу в руки своему Господу: убившему его спасителю.
Стернер закрыл книгу. Матфей прав: настоящий виновник смерти Христа не Иуда, не Понтий Пилат и даже не первосвященники с безбожниками, но исключительно сам Всемогущий – тот, кому была выгодна его смерть. Во всей этой истории именно он – главный манипулятор, заказчик и организатор дьявольского заговора. Нужно только отмотать события назад, и все станет ясно: в один прекрасный день, устав от посредственности своих творений, Бог решает устроить им западню. Выбирает самую честную женщину и делает ей ребеночка. Мария, будучи слишком набожной, чтобы заподозрить неладное, попадается на крючок. Она воспитывает сына в соответствии с высокой ролью, которая его ждет: искупить грехи всего человечества. Идут годы, Иисус растет, выполняя свою часть договора. Выгоняет торговцев из храма, помогает вдовым и сирым, протягивает руку калекам, исцеляет прокаженных. Благодаря ему безбожники каются, а темные души становятся чище. Все умножая подвиги и образцовые проповеди, он даже соглашается взвалить
