Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт
Со двора доносится шум, и я на костылях подхожу к окну. Там, где раньше спокойно дремала кошка, теперь все заполнено тележками, бочками и ведрами с глиной, и люди снуют туда-сюда.
– Вот это да, – говорю я подошедшему Эверту.
– Я еле справляюсь с заказами, они поступают со всей страны, а недавно один пришел из Англии.
– Наша посуда пользуется спросом?
– Невероятным. И это все твоя идея, так что ты заслужила повышение жалования. С настоящего момента ты будешь получать столько же, сколько я бы платил мужчине на твоей должности.
– Тогда я, пожалуй, примусь за дело, пока ты не передумал.
Я уже почти отвернулась от окна, как вдруг краем глаза замечаю знакомое лицо. Якоб! У меня перехватывает дыхание, и я не сразу произношу:
– А он что здесь делает?
– Он искал работу, а мне как раз были нужны глиномесы, – отвечает Эверт. – А что, зря?
Словно чувствуя мое присутствие, Якоб поворачивается и смотрит мне прямо в глаза. Нас разделяет дюжина футов и оконное стекло, но я так и чувствую исходящую от него угрозу. Несколько секунд мы смотрим друг на друга, пока он не отворачивается и не уходит.
– Нет, – отвечаю я Эверту, который смотрит на меня вопросительно. – Всё в порядке.
Глава 28
К счастью, Якоб держится от меня на расстоянии. Все-таки я не вполне ему доверяю и лишний раз стараюсь не попадаться на глаза. Это несложно, так как я привязана к своему рабочему месту, а он к своему. Через некоторое время моя тревога по поводу его присутствия утихает. Может, он и вправду просто искал работу, а я слишком подозрительна.
Нога быстро заживает. Все чаще я не прибегаю к помощи костылей, если нужно что-то взять, а делаю несколько осторожных шагов сама. Но при этом хватаюсь за шкафы и столы, потому что идти без поддержки пока боюсь.
Дни становятся короче, так что мы больше не засиживаемся допоздна. Однако спрос на «голландский фарфор», как мы стали называть свою керамику, не снижается, так что мы работаем без передышки. Перерывов больше нет, и даже обедаем мы между делом, чтобы как можно больше успеть за световой день.
Цветы, павлины, драконы, декоративные деревья и фигурки китайцев в длинных одеждах заполняют мои дни и ночи. Днем я их рисую, ночью они мне снятся. Я расписываю тарелки и вазы и все больше совершенствуюсь. Скоро мне начинает казаться, будто то, что я делала пару недель назад, – это мазня начинающего художника, а теперь моя кисть скользит по керамике все более гладко, одним плавным движением, не отрываясь. Краска не скапливается в том месте, где кисточка впервые касается поверхности, и конечный результат выглядит гораздо аккуратнее. Мы с Франсом пробуем различные кисти и приходим к выводу, что удобнее всего работать с мехом куницы. Мы делаем из него тонкие кисточки с длинным тонким кончиком, чтобы рисовать контуры.
Обжиг тоже все время совершенствуется. Основу сначала помещают в ванночку с белой оловянной глазурью, а затем сушат и раскрашивают черным с оксидом кобальта. Чтобы придать изделиям блеск, их покрывают слоем свинцовой глазури.
Затем керамика заново отправляется в печь, и для конечного результата это самый важный момент. Поддержание нужной температуры требует большой точности. Если огонь будет слишком сильным, то от дыма и жара испортится цвет краски – мы не сразу подобрали такой нагрев, при котором синий цвет получается именно того оттенка, что нам нужен.
Эверт обнаруживает, что если добавить к оловянной глазури немного поваренной соли, то керамика не будет желтеть. Он меняет температуру обжига до тех пор, пока у него не получается искрящийся синий, ровно такой, которого он хотел добиться. Те изделия, что отправляются на второй обжиг, мы помещаем в цилиндрические футляры, чтобы лучше защитить их от жара. А те, что обжигаются в первый раз, расставляются в нижней части печи без защитного слоя, но прокладываются треугольными пластинами, чтобы не слипались между собой.
Стоит ли удивляться, что нашему «голландскому фарфору» начинают подражать. Мастера, работающие неподалеку от нас, были свидетелями наших нововведений и нашего успеха. Вокруг открываются новые гончарни, одна за другой, но ни одной из них не удается добиться того же качества.
По дороге домой я вдруг вижу Якоба. Стоит начало декабря, и улицу припорошило первым снегом.
– Как твоя нога?
– В порядке, – отвечаю я.
– Что же ты тогда на костылях?
– Потому что скользко. Боюсь упасть.
– Давай помогу. Хватайся за мою руку.
– Спасибо, не надо. – Я упрямо ковыляю дальше.
– Катрейн, не надо думать, что я такой уж урод. Тогда, в Амстердаме, ты неправильно меня поняла. Тебе показалось, что это вымогательство, но для меня это был дружеский обмен. Тут уж как посмотреть.
Я забираю в сторону, чтобы обойти идущую навстречу старушку с санками хвороста, и не отвечаю Якобу. Но он в несколько шагов вновь оказывается рядом со мной и хватает за плечо.
– Поверь, Катрейн, я не хотел тебя пугать. Я бы ни за что не причинил тебе вреда.
Тут уж мне приходится остановиться: мало того, что я на костылях, так он еще и крепко меня держит.
– Ты пригрозил, что выдашь меня, и забрал половину моих сбережений. Если это не вымогательство, то я уж и не знаю.
– Я бы никогда тебя не выдал.
– Это ты сейчас говоришь. И что мне с того? Я лишилась своих денег, да и у тебя они не задержались. Оставалось только ждать, когда ты вернешься за остальными.
– Не нужны мне твои деньги.
– Да? А что тогда тебе нужно? Только не говори, что работу ты смог найти только в Делфте и только у Эверта.
Якоб берет меня за плечи и разворачивает к себе лицом.
– Я хочу, чтобы мы с тобой остались друзьями. У всех есть своя темная сторона, которая иногда дает о себе знать. У тебя тоже.
Этого я отрицать не могу.
– Катрейн, я хочу все исправить. Смотри, мазь-то я тебе принес? А ты ведь могла умереть, если бы я этого не сделал.
– Ага, и тогда с меня уже было бы нечего поиметь. Вот была бы досада!
Он неожиданно отпускает меня, и на лице у него появляется грустное выражение.
– Ладно, я вижу, что все испортил. Что ж, оставлю тебя в покое, может, тогда ты мне поверишь.
Он разворачивается, но я поднимаю один из костылей, чтобы не дать ему уйти.
– Ты ничего не разболтал в Де Рейпе?
– Ничего.
– Никому ни слова?
