Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт

– Нет, просто стало интересно.

– Мне показалось немного странным, что он сразу ушел, – отвечает Трюда. – Должно быть, он вам действительно хороший друг, если приехал с самого севера узнать, как вы. Он рассказал мне, что вы вдова и вам в жизни пришлось нелегко, так что он за вами присматривает. Он нашел себе тут, в Делфте, работу, чтобы оставаться поблизости от вас. Кажется, вы ему нравитесь.

Она подмигивает мне, но я не реагирую, а притворяюсь, будто почти уснула. Трюда уходит, и, оставшись одна, я открываю глаза и тупо смотрю на деревянные панели алькова.

Глава 27

В конце октября у Энгелтье начинаются роды. Немного за полночь я просыпаюсь от ее криков, а потом они становятся все громче и протяжнее. В доме нарастает суматоха. Квирейн на ногах, Трюда ни на шаг не отходит от Энгелтье, Катарина и Гертрёйд просыпаются и прибегают ко мне в ночных рубашках и чепцах. Я даю им залезть к себе в альков и рассказываю всякие истории, чтобы отвлечь.

– А почему у тебя нет ребеночка, Катрейн? – спрашивает Гертрёйд.

– У меня должен был родиться ребенок, но он умер.

– Девочка?

– Нет, мальчик.

– У нас тоже был братик. Он умер, – говорит Катарина. – Иногда и мамы умирают.

– Неправда! – с ужасом восклицает Гертрёйд.

– Правда. Ты просто маленькая, еще ничего не знаешь.

Гертрёйд сразу же прижимается ко мне.

– Мама ведь не умрет, правда, Катрейн?

– Нет, – успокаиваю ее я. Во всех предыдущих родах Энгелтье справилась так быстро, что я беру на себя смелость это обещать.

Однако эти роды оказываются более затяжными. Приходит повитуха, крики Энгелтье становятся все глуше, за окном светлеет, а ребенка до сих пор нет. Я проклинаю свой перелом, из-за которого я совершенно беспомощна и никак не могу ее поддержать. Наконец, когда в окна проникает солнечный свет, я слышу пронзительный крик новорожденного младенца. Лежу и напряженно смотрю в проем двери, пока в нем не появляется Квирейн.

– Мальчик!

– Поздравляю! А как Энгелтье? В порядке?

– В полном. Устала до смерти, но счастлива. – И он снова исчезает.

Лежа в одиночестве, я прислушиваюсь к звукам, доносящимся из глубины дома, и чувствую себя абсолютно лишней. К счастью, вскоре прибегают девчонки.

– У нас родился братик!

– Да, я знаю. Вот здорово!

– И он не умер, – радостно говорит Гертрёйд. – И мама тоже.

– Как его назвали?

Тут она задумывается, нахмурив свои тоненькие брови.

– Такое сложное имя…

– Его назвали Аллардусин, – отвечает Катарина.

– Какое чудесное имя.

– А как звали твоего ребеночка, Катрейн? – спрашивает Гертрёйд.

– Его никак не назвали, – говорю я. – Он умер до того, как я успела придумать ему имя.

Девочки кивают и убегают играть на улице.

Энгелтье на удивление быстро встает на ноги. В тот же день она начинает ковылять по дому и приходит ко мне. Просит Трюду принести малыша и дает мне его подержать. Я смотрю на его личико, на сжатые кулачки, крохотные ноготки, вдыхаю такой особенный сладковатый запах всех младенцев и с улыбкой возвращаю его Энгелтье.

– Прекрасный малыш.

– Это да. Квирейн так рад! – Энгелтье с гордостью смотрит на ребенка и переводит взгляд на меня. – Ты так и не рассказала, что случилось с твоим сыном. Он был жив после родов? Или ты не хочешь об этом говорить?

– Да, я не хочу об этом говорить.

Энгелтье опускает глаза.

– Прости, не надо было тебя спрашивать.

– Ничего.

Но, конечно, это не так. Когда она с Аллардусином на руках выходит из кухни, а Трюда уходит развешивать белье в саду, я закрываюсь в алькове и плачу о своем ребенке – впервые за много месяцев.

Проходит три недели, и я наконец могу выйти из алькова. Компания Энгелтье и ее домашних вносила некоторое разнообразие в мою жизнь, но я всей душой стремлюсь встать на ноги и с нетерпением жду Эверта, который раздобыл для меня костыли. Сидя на краю алькова, я болтаю в воздухе ногами. Эверт заходит на кухню, широко улыбаясь, и протягивает мне деревянные подпорки.

– На них ты наверняка сможешь передвигаться.

Он меня поднимает, и там, где он меня касается, тело будто вспыхивает. И вот я уже стою здоровой ногой на полу, прислонившись к алькову, а Эверт продолжает меня поддерживать. Его шумное дыхание раздается над головой, я не решаюсь обернуться. Эверт подставляет костыли мне под мышки и отходит на шаг назад.

– Давай, попробуй.

Я неуклюже начинаю двигаться, а он остается рядом, держа протянутую руку, чтобы я могла на нее опереться, если нужно. Я быстро осваиваюсь и ковыляю по коридору туда и обратно.

– Наконец-то, – говорю я Эверту, который стоит и смотрит на меня, скрестив руки на груди. – Пойдем сразу в мастерскую.

– Ты уверена?

– Конечно, уверена. Хватить уже бездельничать. Расписывать посуду можно, не нагружая ногу, так что нет никаких причин оставаться дома.

– Только если ты пообещаешь лишний раз не вскакивать с места. На полу лежит много всякого мусора.

– Я буду послушно сидеть на одном месте.

Он одобрительно мне кивает.

– Отлично, тогда пойдем. Твоя помощь мне пригодится.

Я захожу в гостиную и прощаюсь с Энгелтье. Мы обнимаемся, и я целую маленького Алларда, как его теперь все называют.

– Я буду по тебе скучать, – с грустью произносит Энгелтье. – Было здорово иметь возможность поболтать с тобой в любое время. Но ты же еще будешь какое-то время ночевать у нас? Первое время ты не сможешь ходить на рынок и готовить.

Я бы, конечно, предпочла отправиться к себе домой и думаю, что с небольшой помощью смогла бы управиться с домашними делами, но все же мне приятна мысль о том, что пока можно снять с себя этот груз, так что я киваю в ответ.

– Тогда увидимся вечером. Иди рисуй. Кажется, Эверт безмерно счастлив, что ты возвращаешься, – говорит подруга мне на прощание.

Это звучит двусмысленно, но я предпочитаю думать, что она имеет в виду меня как работницу. И этому легко находится подтверждение, стоит мне зайти в мастерскую. Такое впечатление, что за время моего отсутствия производство увеличилось в два раза. Стены художественной мастерской, прежде пустые, теперь обзавелись полками, заставленными необожженной керамикой, обе печи в работе. Повсюду стоят ящики с дровами, мешки с сырьем и корзины с готовой к отправке посудой. В углу сидят несколько молодых людей, которые непрерывно растирают краску, а все рабочие места заняты художниками.

– Тебе мы тоже найдем местечко, – говорит Эверт, увидев выражение моего лица. – Если все немного подвинутся, ты сможешь сесть в уголке. Тебе так будет