Риск - Лазарь Викторович Карелин
Пока говорил, не глядел на свою Дануту, на ее завод глядел, слыша его звон и гул. Но вот — поглядел и испугался. Выбелилось лицо Дануты. Омертвели у нее губы… Она прикусила их.
— Что с тобой?! — Он притянул ее за плечи. — Что стряслось?!
— Так вот что, вот что… — Данута трудно процеживала слова, сжались губы у нее, разучились служить ей. — Они убили Геннадия, он им мешал. Они решили, что я, став женой этого пьянчуги, отойду в сторонку. Они…
— Октай этот, ты о нем?
— Так это черный волк — этот вкрадчивый? А похож! Волки умеют собачонками подольститься, а вдруг и кинулись. Похож!
— Прогоним его, и делу конец, — сказал Удальцов, которому нынче утром все было легким, все было по силам. Солнце светило мягко и угревно.
— Убили Геннадия, он им мешал. Бабушка моя им мешала. Я им мешала. Но я им была нужна. А его… Так вот что, вот что. — Она сейчас цепляла мысль за мыслью, шла по цепочке, прозревая. — Как его зовут, этого?
— Октай.
— Как узнал, кто он?
— Отрекомендовали его земляки. Помнишь, два брата-кавказца? Шашлыки нам делали.
— Вот как… Одни привозят урюк, другие привозят смерть. И еще сеть громадную приволакивают, чтобы набросить ее на наш город. Вот! Сообразила теперь! Уразумела.
Совсем близко вышли они к заводу. Уже и на заводе их заметили. Там, на реке, там, где подрагивали в наготе доски, там и там — везде их заметили, И встали с баграми на реке, застыли, их разглядывая. Дивились им. Поутих разом звон и скрежет. Встали машины.
— У нас тут в тайге, вокруг города, много золота. Не очень богатые жилы, но их много, они повсюду. Их еще находили мои предки, мыли золото тут, богатеть начинали. И все, все до единого, подумай, все до единого гибли на этом золоте! Все! Кого убивали, отбирая намытое. Кто исчезал в тайге, заходя слишком далеко. А кто и спивался. Поляки спивались. Зыряне спивались. Русские спивались. Город, когда шел фарт, становился скверным, жалким, пьяным. Понимаешь, он погибал, наш город!
Они вышли к заводу, к асфальту, подплывающему к распахнутым воротам, за которыми машины тянулись. Они были со вскинутыми стальными руками, блестела отливисто сталь их ухватов, этих неумолимых рук, ужимающих могучие стволы, чтобы сунуть их в другие машины, в лобковый ужим, где их начинали пилить, начинали вонзать в них пилы, стальные лезвия, ленты из стали.
Машины сейчас замерли, вскинув свои стальные ухваты, блестели неумолимой сталью. На машинах были разные письмена, заморские знаки, машины гордились своими именами из заморщины. Это были наемные солдаты, наемные спецы по убиению живых и прекрасных деревьев, чтобы стали они досками, балками, рейками, рамами.
Данута, не выпуская руки Удальцова, который стал теперь ей — кем?! — мужем, мужем стал! — Данута смело вступила в разделочный цех, в этот ряд машинный, блистающий отполированными стальными лапами. Вошла и сказала громко, чтобы все услышали. А ее тут все и слушали, разглядывали.
— Это мой муж, парни! Я вышла замуж! Вот так! Он теперь станет тут делами управлять! Прошу любить и жаловать!
Он не был ей мужем. Да, все у них случилось, но он не был ей мужем. Но, кажется, он полюбил ее, эту Дануту из таежного городка. И он нужен ей был, этой Дануте. Необходим. Она спасалась им. Она свой городок спасти пыталась им. Он тут оказался в звании заступника.
Он не был ей мужем, но он голову наклонил, соглашаясь. Он выступил вперед.
— Вадим Удальцов, — назвал он себя. — Путеец. Может, и поработаем.
— Не спеши, путеец! Знамо дело, жирный кусок! — Откуда-то, из недр заводских, оскальзываясь и улипая на смоляных досках, возник Валентин Долгих. Он возник на этих досках, как на помосте. Они и стали сразу помостом.
— Иди, иди сюда, муженек! Позарился на богатую бабу?! Может, про золотишко тут прослышал? Иди, иди сюда, потолкуем!
Что ж, вот и залетел ты, Удальцов, в тишину, сыскал местечко, чтобы спина не мерзла. Что ж… Ну, что ж…
Он высвободил руку из пальцев Дануты. Она и не стала его удерживать. Сжалась сразу, притихла. Все тут сжались, притихли, а похоже, и притаились. Это был народ неясный — все вокруг, это такой был народ, что и не понять, а — какой. Что ж, он, Удальцов, знал про таких и умел постоять за себя перед такими. Сборный народец был. Он вглядывался, начиная всходить на доски. Кто багрит-то на речках таежных, кто подряжается на лесоповале, кто вот так, распиловкой занимается в сезон? Разный люд. Сборная солянка. Идешь на одного, а спину береги от другого. Что ж, тебе твоя тишина, парень.
Валентин Долгих, раскорячившись, ждал его. Стойку изобразил. Сила у него была, но мешковат, но попито с избытком. Это сделать было нетрудно. Стали сходиться, доски дурманно дышали смолой первозданной, пригибались упругими телами. Иди, иди, парень, всходи на бой. Нет, тут будет нетрудно. Удальцов поискал глазами Октая. Не было его нигде. Но он был где-то тут. Вот он-то и был опасностью. Что ж, сошлись.
— Муж, говоришь?! Ночку скоротали?! — Ярость кинулась на Удальцова. Сильный и яростный зверь кинулся. И отлетел, конечно. Не повезло этим тут добытчикам, старателям. Не повезло всем им, надумавшим сеть на город накинуть, на маленький таежный городок, окруженный лесами, где было золото. Не повезло. Выученный для боя сюда случайно прибыл человек. Не очень уж и лучше, чем они, но влюбившийся в их городе — вон в ту, обмершую женщину. А когда влюбится человек, мужчина, силы имея на многое, он свои силы начинает дарить, он готов стать заступником. Любовь его повела. А иначе бы, не его бы дело. Он тут проездом, он тут за тишиной гоняется. Но — полюбил. Но парни с их Октаем решили на городок этот таежный сеть набросить. Золото тут вокруг. Но золото — это и всегда смерти, всегда муть, всегда погибель людям, их городу, их устоям, их храмам. Оглянулся, легко отведя яростный наскок Вальки Долгих. Оглянулся на Дануту, на родное лицо выбелившееся. Оглянулся на пролет в воротах, за которыми плыли в небе на холме купола Преображенского собора. Пожить бы тут в тишине. С этой женщиной бы пожить, полюбиться…
Снова налетел Валентин Долгих. Снова отлетел, упал, приподнялся, ползти начал. Вдруг выхватил из-за голенища нож.
— Вадим! — вскрикнула Данута.
Что — Вадим? Будто он не знал повадки таких. Обучен был на все эти ножички из голенищ. Он шагнул широко, придавив
