Риск - Лазарь Викторович Карелин
Назвал. Огласил. Ну и что? Он здесь, сейчас, в Трехреченске этом, в новой своей судьбе пребывал. Что ему те запреты, те секреты, да и тот страх, каким жил в Москве? Он был — здесь. И не стало у него здесь московского страха. Испарился.
— Кидайтесь в кабину! — приказала глазастая.
Удальцов кинулся. Тут была всего одна на почту кабина, без двери, со стародавним порыжелым аппаратом, по которому в Трехреченске наверняка в семнадцатом прознали про взятие Зимнего в Петрограде. Сколько-то лет спустя про смерть Ленина прознали. Сколько лет потом про войну услышали. А потом и про Победу. А потом…
Сейчас, прижав трубку с раструбом к уху, Удальцов совсем рядом услышал негромкий, настороженный голос своего помощника Юрия Симакова.
— Шеф, вы? — спросил Симаков.
— А кто же еще?
— Вот я и говорю. Не застолбят, как думаете, разговорчик?
— А чего таить-то?!
Верно, а что было ему, Удальцову, сейчас утаивать? Весь город тут уже прознал все про него и Дануту. И одобрил. Че таить-то, че? Знамо дело, одобрил. А кто и против, так и че? Постоит за себя Удальцов, за себя и за Дануту постоит. Это уж точно, он постоит. За неправое всякое стоял, за правое уж и тем более постоит. Ясное дело. Чего было ему таить от Москвы, когда душа бесстрашием полнилась. Ясным все стало, справедливым стало.
— Представляешь, я в Трехреченске! — прокричал Удальцов в трубку раструбом. Протрубил, как по-лосиному. — На Колве город стоит. Сыщи на карте речку эту, задальщина полная.
— Зачем уточнять, — осторожно молвил Симаков. — Сами же в тайну подались.
— Все с тайной! В яви я! Опомнился! Слушай, бросай дела, лети в Соликамск, а оттуда пароходом, а лучше вертолетом. Бросай! Вылетай!
Велю! Урюком угощу!
— Там, что же, на Колве, абрикосовые насаждения? — спросил Симаков. — Между прочим, вас тут поискивают всякие-разные. Уточняют, где вы. Может, прервем беседу?
— Плевал я на всяких-разных! Прилетай! Велю! Удивлен будешь! Знаешь… — Удальцов оглянулся на Дануту, поглядел на нее, пытаясь разглядеть. Не разглядывалась она, была в тайне, в своей этой самой отгороженности, какую умеют ставить женщины, вечно пребывающие в загадке. Но она слушала разговор, вникала в него, губами пошевеливала, улыбаясь и хмурясь. — Знаешь, а не перевелись на Руси красавицы! — прокричал Удальцов. — Вылетай! — Он повесил трубку, вышагнул из кабины.
Все глазастые в окошках тоже уставились на Дануту и на этого крикливого и счастливого. Счастье разглядывали.
— Для этого и надо было звонить в Москву? — спросила Данута. Была она смущена. — Чтобы объявить о красавицах каких-то на Руси?
— Важнейшая весть! — Удальцов сунул в окошко свою разменную крупную купюру, сказал, просияв улыбкой:
— Шампанского хлебните в обеденный перерыв. Есть причина! — Он кинулся отворять перед Данутой тяжкую дверь, на волю, к звону вдали, к ветру, сразу налетевшему с порога. И снова пошли, едва шагнув за порог, сведя руки, сплетя пальцы. Вольно-молодо шли.
— Так о чем ты собирался предупредить меня, Вадим? — спросила Данута. Тревога возвращалась к ней. Ждала ответа. А Удальцов все молчал, подбирал слова. Не подбирались, не к месту были, не к настрою души.
Дорога на завод подвела их поближе к рынку, она огибала рынок. Стало видно, как там торг идет. Различимы стали лица. Углядел Удальцов и своих кунаков с Карабаха.
— Не уехали все же, — сказал. — Торговля смелее страха. Хотя…
— Ты о чем? — спросила Данута. — Что-то бормочешь странное.
— И Клава наша на месте, — пригляделся Удальцов. — Корешками торгует, не ведая, что сама она сила, сама она заман. Вот вставит зуб, и народится царевна таежная, хозяйка сих мест. Но и ты, Данута, хозяйка сих мест. Рачительная, гляжу. А так и надо. Оберегать надо Россию от нас, жадных.
— Ты не жадный.
— Сегодня — нет. Сейчас — нет. Спасибо тебе, Данута.
— Человек сам в себе человек. Симаков этот, он кто?
— Мой помощник, один из.
— У тебя есть помощник? В чем?
— И целая армия исполнителей.
— И что вы там делаете, если не секрет? Но сперва о том, о чем собирался меня предупредить.
— Так вот… — напрягся Удальцов. Не шли слова, не ко времени разговор. Время было с высоким небом, с ветром молодым, а слова надо было добывать из какой-то мути, как из грязного мешка. Но и не добыть их уже нельзя было.
Впрочем, внезапно помеха возникла. Откуда-то вдруг выскочила машина, вездеход могучий, из тех, что еще в войне себя оказывали, с приводом на все четыре колеса, с тяжко-стальными бортами, с могучим мотором в рык. Знал Удальцов эти бульдожьи машины, трех-четвертные эти «Доджи». Он любил сильные машины, уважал за силу, за неудержимость. И в африканских странах, где все шла и шла война племен, там тоже еще встречались такие вот машины-звери. И вдруг тут объявилась эта звероподобная громадина, таран этот из стали.
Машина, поравнявшись, чуть притормозила, совсем почти ползком пошла, подкрадываясь будто. А из кабины высунулся знакомец недавний, мелькнувший в саду Дануты своим галстуком-лопатой. Это был местный городничий, человек с начальственным ликом на все времена. Начальственным, но в масштабе района, уезда, волости. Дальше не тянул, ликом набрякшим обозначив свои карьерные пределы.
А за баранкой сидел тот самый, о котором разговор собирался начать, — тот самый, южный, вкрадчивый человек. Горбился. Он не глядел по сторонам, вел машину. Баранка была у машины трудная, большая. Не до разговоров, когда такую машину ведешь. Горбился.
— Наше почтение! — приподнял картуз городничий. Иначе и не мог поприветствовать, из какой-то пьесы стародавней возник, ну и со стародавними словами-словцами. И вот картуз на нем был из былых времен. — Променад свершаете, смотрю? Покажите, покажите, Анна Сергеевна, пришлому человеку наш скромный городок, задальщину нашу. — Тихо ехал «Додж», ему было трудно так ползти, хрипел мотор, заикался, злился. Казалось, этот южанин за баранкой, хоть и помалкивал, но голос вот подавал, злился мотором, ярился. Один голос выстилал, другой, горбясь за баранкой, не глядя ни на кого, а лишь на дорогу в колдобинах, ярился хрипло, но вел покорно почти ползком свой могучих сил «Додж».
— Надолго к нам, дорогой товарищ-господин? — спросил городничий. — С какими, пардон, целями? Если, как ревизор, так нынче Гоголь устарел, не проведут нас
