Останься со мной - Айобами Адебайо

В конце концов я вернулся к Йеджиде, взял ее за руки, проводил до машины и посадил на пассажирское место.

До сих пор не понимаю, как мне хватило сил зайти в отделение скорой помощи. Помню, как подошел к дежурной медсестре.

— Я мистер Аджайи, — представился я. — Несколько часов назад привезли мою дочь, Оламиду.

Сестра увела меня из приемной в отдельный кабинет, предложила сесть и выдвинула ящик с картотекой. Положила передо мной документы и спросила, хочу ли я увидеть тело, прежде чем подписать заключение. Я не сразу понял, что под «телом» она имеет в виду Оламиду. Я покачал головой, потому что говорить не мог, и начал подписывать документы. Я их не читал, просто искал место для подписи на каждой странице и ставил подпись.

Когда я встал, медсестра выразила соболезнования и заверила меня, что врачи сделали все возможное, но ребенок был уже мертв по приезде в больницу. Я пожал ей руку и поблагодарил за работу.

В машине Йеджиде сидела неподвижно, как камень; лишь когда она моргнула, я понял, что она жива. Надо было сказать что-то, чтобы облегчить ее боль, произнести слова утешения. Мне раньше приходилось выражать соболезнования и разговаривать с коллегами, потерявшими супругов и родственников. Мне всегда удавалось найти нужные слова, сказать, что все будет в порядке.

Я сунул ключ в зажигание, вцепился в руль и посмотрел прямо перед собой в лобовое стекло. За окном на залитой солнцем парковке ходили люди, как в любой другой день. Я все пытался придумать, что сказать жене, даже мысленно составил пару фраз. И поскольку хотел, чтобы мои слова возымели действие и утешили ее в горе, которое я пока сам не мог до конца осмыслить, я повернулся и посмотрел ей в глаза.

Тогда я заметил пятно от грудного молока на ее зеленой блузке. На ней не было бюстгальтера, и пятно расползалось вокруг правого соска. Оно было свежее, маленькое, размером примерно с ладошку младенца. С ладошку Оламиды. И я забыл, что хотел сказать. Глядя, как расползается пятно, я понял, что почву только что выдернули у нас из-под ног и мы повисли в воздухе. Под нами разверзлась бездна, и что бы я ни сказал, предотвратить падение было уже невозможно.

20

Муми сказала, что Оламида была плохим ребенком, злой девочкой, которая предпочла умереть. Я чуть не влепила ей пощечину за эти слова.

Так она пыталась меня успокоить, внушить мне, что Оламида на самом деле хотела умереть и никакая мать не смогла бы это предотвратить. Ее методы утешения не действовали, и она это знала. Я постоянно думала об Оламиде; казалось ужасно несправедливым, что она теперь навсегда останется светлокожей, ее лицо никогда не потемнеет и не будет коричневым, как ушки.

Мне были безразличны опущенные лица скорбящих, заполнивших мою гостиную. Но меня убивало их молчание, почти абсолютное и нарушаемое лишь тихими словами, призванными утешить и ободрить. Мое сердце сжималось от этого молчания. Если бы моя Оламида выжила, вышла замуж и перед смертью успела родить, если бы умерли мы с Акином, скорбящие не стеснялись бы и причитали в голос. Никто бы не закусывал губу и не просил меня забыть, потому что у меня будут еще дети.

Мое нутро сжималось оттого, что я не слышала криков и причитаний. Все было так организованно. Ни хаоса, ни падающих стульев и вилок; никто не катался по полу, не рвал волосы на голове. Даже муми не приплясывала. Никто не подыскивал слова. Все знали, что сказать: «Не переживай, скоро родишь еще».

На столике с журналом соболезнований не было даже фотографии.

Казалось, никто по ней скучать не будет. Никто не жалел, что Оламида умерла. Они жалели меня, ведь я потеряла ребенка, но до нее им не было дела. Как будто, раз она прожила так мало, ее смерть была неважна — Оламида была неважна. Все вели себя так, будто умерла наша любимая собачка. Я в ужасе сжималась оттого, что люди вели себя так спокойно, будто никакой существенной утраты мы не понесли. Эти чересчур спокойные люди твердили, что, если бы Оламида умерла позже, например накануне выпускного или свадьбы, это было бы намного хуже. Слушая эти рассуждения, я жалела, что не могу закричать, завыть и покататься по полу — одним словом, скорбеть по ней так, как она того заслуживала. Но я не могла. Часть меня, которая могла, осталась в холодильнике морга с Оламидой, чтобы составить ей компанию и умолять простить меня за то, что пропустила сигналы.

Через пять дней состоялись похороны. Нам с Акином прийти не разрешили; мы так и не узнали, где ее похоронили. Свекровь твердила, чтобы я не смела выведывать, где она похоронена, и шептала, что я никогда не должна видеть ее могилу, потому что тогда мои глаза увидят зло и я испытаю худшее, что может испытать родитель, — узнаю, где похоронен мой ребенок. Я ничего на это не отвечала. Все утро похорон я пролежала на диване в гостиной абсолютно неподвижно в ожидании момента, когда ее маленький гробик опустят в землю. Думала, если замру, то почувствую, когда это произойдет. Я лежала и смотрела на часы, пока циферблат не начал расплываться перед глазами. Время тянулось как в тумане. Смутно помню, как Акин взял ключи от машины и что-то мне сказал. Я осталась лежать, а потом поняла, что уже два часа. Похороны должны были закончиться в полдень. А я за весь день ничего не почувствовала. Лежала неподвижно, как камень, и все равно оказалась недостаточно бдительна. Тогда у меня вырвался крик, короткий и пронзительный, сменившийся кашлем. Я хотела бы кричать дольше, да не смогла. И не смогла пролить ни одной слезинки.

Муми тут же подскочила и погладила меня по голове.

— Ты скоро опять забеременеешь, вот увидишь. Тебе станет лучше, — сказала она, как будто я заболела простудой и мне надо было лишь немного отдохнуть, чтобы поправиться. Я тогда подумала: вот бы она умерла вместо Оламиды. Я отвернулась и не стала говорить, что уже беременна. Стены боли смыкались со всех сторон; я пыталась оттолкнуть их, но они были сделаны из стали и бетона. От меня остались лишь плоть и несчастные кости.

Акин намекал, советовал, уговаривал и наконец настоял, чтобы я вернулась в салон на полный день. Я еще не говорила ему, что беременна.

На самом деле я так ему и не сказала. Когда