Останься со мной - Айобами Адебайо
Сесан был спокойным ребенком. Плакал, только когда был голодным, и даже тогда его крики перемежались вежливыми паузами. Иногда я вставала проверить его среди ночи и видела, что он не спит и хохочет, играя ручками и ножками и вполне довольствуясь обществом самого себя. Он никогда не требовал внимания.
Мы купили дом на улице Имо, недалеко от прежнего квартала. При покупке вокруг дома не было забора, но перед переездом мы его построили. Забор был выше крыши; по верху тянулась колючая проволока. Вооруженные ограбления стали частой проблемой в стране, и все в городе возводили заборы. Некоторые были выше тюремных стен. Во всех кварталах теперь улицы по ночам патрулировали дозорные и время от времени палили в воздух из пистолета, чтобы жителям было спокойнее спать. Но грабители пробирались в дома днем и уносили все, что могли, пока их жертвы были на работе. Уходя, я начала оставлять включенным радио, чтобы грабители решили, что дома кто-то есть. Потом заметила, что большинство наших соседей стали делать то же самое, и во всех домах с утра до вечера радио гудело безостановочно, пока ночью не прекращалось вещание.
Еще до того, как в нашем новом доме выветрился запах краски, я расширила салон и докупила пять сушильных колпаков к имеющимся пяти. Вскоре мы с Акином накопили денег и выкупили двухэтажное здание, где находился салон. И хотя Сесан принес нам удачу, по ночам, засыпая, я думала об Оламиде. А просыпаясь по утрам, прежде чем открыть глаза, видела ее. Она была жива и смотрела мне в глаза, а я кормила ее грудью, и, казалось, она знала меня еще до начала времен.
22
Вскоре после того, как мы переехали в новый дом, Дотун потерял работу в Лагосе и переехал к нам. Точнее, не то чтобы переехал: женатый мужчина с четырьмя детьми не переезжает в другую семью, если только не разводится с женой. Просто однажды он приехал и не вернулся в Лагос. Заявил, что ему нужно время разобраться в себе, прежде чем искать новую работу.
А на самом деле он потерял работу еще год назад и потратил все сбережения на пекарню, которая разорилась через несколько месяцев. После этого он попытался снова устроиться на работу, но требовались только охранники и курьеры, а у Дотуна имелась степень магистра делового администрирования, и он не хотел быть охранником и курьером. Когда последняя пара ботинок протерлась до дыр, он продал свою машину и машину жены, взял деньги в долг и попытался реанимировать пекарню. Но в этот раз его обманули мошенники при обстоятельствах, в которых ему было стыдно признаваться. Все это он сначала рассказал мне и только потом Акину.
В Илешу он приехал, скрываясь от кредиторов. Но даже когда Акин отдал ему часть своих сбережений, чтобы он расплатился с кредиторами, Дотун не уехал. В первые недели он выпил три ящика местного пива. Он ничего не делал, только выуживал куски мяса из кастрюли с рагу и ни с того ни с сего заявлял, какая я сексуальная, пока я стояла у плиты и готовила ужин мужу, который должен был вернуться с работы.
Целыми днями он пел мне хвалы, подтачивая мое терпение и постепенно обрушивая защиты, пока я не поняла, что мои стальные стены на самом деле — тонкая фанерка. Если бы он просто сказал, что я красивая, я бы удержалась. Акин постоянно это повторял, и, несмотря на годы, в его голосе по-прежнему звучали восхищенные нотки. Но Дотун восторгался идеальным контуром моей груди, круглыми ягодицами и соблазнительным взглядом.
— Ты такая сексуальная, когда у тебя подгорает рагу, — сказал он однажды, сидя с бутылкой пива и глядя на меня.
Я выходила из кухни. Я только что сожгла кастрюлю овощного рагу, которое собиралась подать с рисом на ужин.
Дотун поставил бутылку на пол.
— Особенно когда ты наверху. Ты бежишь вниз, и грудь колышется вверх-вниз. А я все время вспоминаю те выходные, когда заехал к вам по дороге в Абуджу.
Я не любила вспоминать эти выходные. Это случилось примерно через два месяца после рождения Оламиды. Акину пришлось срочно уехать в командировку в Лагос. Мы с Дотуном остались одни с Оламидой на два дня. Дом был большим, мы редко сталкивались. В субботу мы завтракали, он потянулся и убрал растрепавшиеся волосы с моего лица, потом коснулся моего уха и уже не отпускал. В этот раз все случилось иначе, чем в первый, не украдкой, и он не кончил слишком быстро. Остаток выходных я промучилась от вины и держалась от него подальше, пообещав себе, что это не повторится.
— Я постоянно вспоминаю эти выходные, — сказал он.
Мое сердце забилось быстрее, а соски напряглись. Я порадовалась, что на мне был лифчик с толстым поролоном.
— Послушай, этого больше не повторится.
— Не борись с собой, — ответил он. — Иметь желания нормально.
Я попятилась, хотя знала, что Дотун никогда не осмелится коснуться меня первым. Я должна была сделать первый шаг; он никогда не станет меня домогаться.
— О чем ты говоришь?
— Когда будешь готова, скажи. Я всегда готов, — ответил он и снова взял бутылку.
Я тогда сказала себе, что он осмелел от выпивки. Он был уже пьян, язык заплетался.
Хорошо, что он говорил об этом спокойно, как о сделке; это помогло мне разобраться, потушило огонь, тлевший в низу живота, и высушило влагу, растекавшуюся между ног.
Надо было сказать, чтобы перестал так со мной разговаривать. Перестал замечать, что грудь у меня осталась упругой, хотя я выкормила двоих детей. Он бы перестал, а если бы я пригрозила обо всем рассказать Акину, точно прекратил бы. Но я не хотела, чтобы он прекращал. Мне нравилось слушать его слова; от них тепло растекалось по телу. Я не доносила Акину о его похотливых речах и не требовала выгнать его из нашего дома; я просто притворялась, что не обращаю на него внимания. А по ночам, пока Акин лежал рядом на животе и храпел с открытым ртом, проигрывала в голове эти слова и вспоминала хриплый голос Дотуна. Я отвозила Сесана в садик и спешила домой.
