Сомнительные активы - Лика Белая
— Нет, не можем. Сейчас нельзя. Я знаю.
Она повернулась к монитору, и ее поза снова стала собранной, профессиональной. Но что-то изменилось — между ними протянулась невидимая нить напряжения.
— Ладно, — Алиса почувствовала, как сжимаются ее пальцы. — Давай проверим последние слайды. Визуальную часть.
Она пролистала презентацию до конца. Графики, диаграммы, инфографика — все было идеально. Но на последнем, чисто декоративном слайде ее взгляд зацепился за фоновый градиент — переход от темно-синего к черному.
— Кать, — Алиса не подняла глаз от экрана. — Поменяй здесь градиент. С синего на темно-серый. Этот слишком яркий, отвлекает.
Тишина в кабинете стала густой, тяжелой. Катя не ответила. Не пошевелилась. Не последовало ни привычного «есть», ни мгновенного движения к клавиатуре.
Алиса медленно подняла голову.
Катя сидела неподвижно, уставившись в одну точку. Ее пальцы вцепились в подлокотники кресла так, что костяшки побелели.
— Кать? — голос Алисы прозвучал странно громко в этой тишине.
И тогда случилось то, чего Алиса не могла представить даже в самом кошмарном сне.
Катя медленно поднялась. Стул с грохотом отъехал назад и ударился о шкаф. Ее лицо, обычно такое спокойное и собранное, исказила гримаса чистой, неподдельной ярости.
— Хватит! — ее голос сорвался на крик, резкий и рвущийся. — Не могу больше! Это просто градиент! Какой нафиг градиент в три часа ночи?!
Алиса застыла, не в силах пошевелиться. Она видела, как дрожат руки Кати, как на глазах выступают слезы, которые подруга яростно смахивала тыльной стороной ладони.
— Ты вообще слышишь себя?! — Катя стояла, опершись руками о стол, и вся ее фигура выражала сдавленное годами отчаяние. — Мы уже третью ночь не спим! Я не помню, когда последний раз нормально ужинала! А ты говоришь о каком-то градиенте!
Вот она — та самая трещина. Не в презентации, не в проекте. В самом основании их мира. И Алиса с ужасом понимала, что не знает, как ее заделать.
Алиса сидела, застыв в немом ошеломлении. Она видела Катю злой, уставшей, измотанной — но никогда не видел ее сломленной. Это было страшнее любой профессиональной ошибки. Трещина прошла не по их работе, а по самой основе их отношений.
— Катя... — начала Алиса, но слова застряли в горле.
— Нет, ты послушай! — Катя выпрямилась, и ее голос, сорвавшийся на крик, внезапно стал тихим и пронзительным. Она ткнула пальцем в перевернутый телефон. — Это Сережа. Он седьмой раз за вечер звонит. Не потому что ревнует. А потому что вчера прислал мне фото нашего пустого стола. Спросил, помню ли я, как выглядит наша кухня.
Она замолчала, глотая воздух, и провела рукой по глазам.
— Вчера вечером я увидела в метро девушку. Она читала книгу и улыбалась. Просто так. И я поняла, что не помню, когда последний раз улыбалась не потому, что удачно завершила проект, а просто так. Я превратилась в робота, Алиса. В совершенный механизм, который только решает задачи. Даже с мужем разговариваю деловыми формулировками. «Уточни сроки», «согласуй вопрос», «приняла к сведению»...
Катя сделала шаг назад, ее плечи сгорбились под невидимой тяжестью.
— Я устала быть «стальной Катей», твоей несгибаемой опорой. Знаешь, что самое страшное? Я сейчас смотрю на тебя и понимаю: ты даже не видишь, что я плачу. Ты видишь сбой в работе системы.
Последние слова повисли в воздухе, густые и тяжелые, как свинец. Алиса молча смотрела на подругу — сломленную, беззащитную, чужую. Она видела следы туши под ее глазами, дрожь в сжатых кулаках, легкую рябь на поверхности идеального озера ее самообладания.
И впервые за все годы совместной работы Алиса Рейн поняла: это не срыв. Это крик души, который копился годами. Она видела, как дрожали пальцы Кати, сжимавшие край стола, как прерывалось ее дыхание. Это была не та Катя, что жестко вела переговоры с поставщиками и за три часа находила решение любой проблемы. Это была женщина, дошедшая до предела.
— Катя, — на этот раз голос Алисы звучал иначе — без привычной властности, с неуверенной, почти робкой теплотой. Она медленно поднялась с кресла, словно боялась спугнуть. — Иди домой. Прямо сейчас. Возьми завтра выходной. Забудь о «Система-Холд».
Катя покачала головой, резким движением смахнув предательскую слезу. Ее плечи расправились, подбородок приподнялся — на лице снова появилась знакомая маска собранности, но теперь Алиса видела, каким усилием воли это давалось.
— Нет, — голос Кати снова стал твердым, но в этой твердости читалась безысходность. — Если мы провалим «Система-Холд», все эти бессонные ночи окажутся напрасными. Я не могу этого допустить. Это был срыв. Случайность. Забудь.
Она развернулась, села перед монитором, и ее пальцы привычно застучали по клавиатуре. Через несколько секунд в рабочем чате всплыло сообщение: «Градиент исправлен».
Алиса осталась стоять посреди офиса, глядя на ее спину. Предложение о помощи, которое она сделала впервые, было не просто отвергнуто. Оно было отброшено как нечто невозможное, как слабость, непозволительная в их мире. Трещина не исчезла. Она ушла внутрь, стала невидимой, но от этого ещё более опасной.
Алиса смотрела, как Катя продолжает работу — теми же точными движениями, с той же эффективностью. Но теперь Алиса видела то, чего не замечала раньше: легкое напряжение в плечах, слишком резкие движения мыши, короткие паузы между действиями, когда Катя просто сидела с закрытыми глазами, набираясь сил для следующего рывка.
— Катя, — снова начала Алиса, но слова застряли в горле. Что она могла сказать? «Прости»? Но за что именно? За то, что вела их обоих к успеху? За то, что требовала совершенства? За то, что считала подругу такой же несгибаемой, как сама?
Катя обернулась. Ее лицо было спокойным, но глаза выдавали все — они были пустыми, выгоревшими.
— Все в порядке, Алиса, — сказала она ровным тоном, каким говорят с начальником. — Я закончу презентацию. Утро вечера мудренее.
Это была ложь. И обе они это понимали. Утро не изменит того, что произошло.
Алиса молча кивнула и вернулась к своему столу. На мгновение ей показалось, что она видит их обеих со стороны: две женщины в пустом офисе, разделенные невидимой стеной молчания. Они были так близки, что могли работать без слов, но сейчас между ними лежала пропасть. Она пыталась сосредоточиться на работе, но цифры и графики потеряли всякий смысл. Перед глазами стояло лицо Кати в момент срыва — искаженное болью и усталостью.
