Останься со мной - Айобами Адебайо
На похороны я не пошла; муми считала, что родственников Фуми это разозлит. Акин ходил один и, не считая одного угрюмого вечера и нескольких выпитых бутылок пива, кажется, совсем не горевал о ее смерти. Не сидел, глядя в одну точку, не срывался на дикторов телевидения или табуретку на проходе, не напивался в барах и не блевал в коридоре, ввалившись домой под утро.
Вечерами он пел Оламиде песенки, которые придумал сам, и читал вслух газеты. Дочери не исполнилось три месяца, а она уже знала все о работе комитета по конституционным изменениям и учредительном собрании. Я обожала смотреть, как муж рассказывал дочери то, чего она совсем не понимала. Эта картина казалась такой идеальной и сюрреалистичной, что мне хотелось нажать паузу и остаться в этом моменте навсегда.
Постепенно я забыла о Фуми как о кошмарном сне.
Вскоре Акин полез мне под юбку ночью, как и предсказывала муми. Потянувшись ко мне через спящую Оламиду, он сжимал мою грудь и шептал, что нам надо завести еще ребенка. Но хотя муми вставила три пальца в мою вагину и заявила, что та сузилась достаточно и можно перестать сидеть над квасцами, я была не готова возобновить сексуальные отношения. Я сказала об этом Акину, но тот проигнорировал мои слова и соблазнил меня грезами о прекрасной жизни с еще одним ребенком.
Как всегда, я не устояла перед его хриплым голосом.
Оламида вырастет, и кожа ее потемнеет и станет не коричневой, как у Акина, а черной, как у меня и моей матери. Ее кожа будет черной как ночь, а под жгучими солнечными лучами будет казаться, что она излучает неземное сияние. Она получит все награды, и в школе во время церемоний награждения я буду вставать и аплодировать, чтобы все вокруг сразу понимали: это мой ребенок. Естественно, она поступит в университет, станет врачом или инженером, изобретателем, лауреатом Нобелевской премии по медицине, химии или физике.
Я видела все это в ее глазах, когда кормила ее грудью, и гордилась ею заранее.
16
Примерно через месяц после рождения Оламиды я пошел в церковь впервые со дня женитьбы на Йеджиде. Я перестал ходить на воскресные службы еще в университете, но до свадьбы старался не пропускать пасхальные и рождественские богослужения. Потом я решил, что не могу позволить себе тратить час в неделю на слушание проповедей, и с тех пор не был в церкви ни разу. Но через две недели после рождения дочери у меня снова начались кошмары. Мне снились трупы студентов, как после протестов 1981 года. Я снова видел девушку в узких джинсах под дождем, но теперь это была Фуми. И я пошел в церковь.
Я не стал садиться в заднем ряду, где обычно сидели мужчины, которых жены упреками затащили на службу. Эти мужчины спали с открытым ртом или читали газеты. Я сел как можно ближе к кафедре. Нашел место в первых рядах, откуда ясно просматривались витражные окна позади алтаря. Витраж изображал Тайную вечерю, Христа и двенадцать апостолов. Одиннадцать сидели за столом; двенадцатый, Иуда, шел к выходу, повернувшись к Христу спиной.
Когда викарий поднялся на кафедру, сидевшая рядом со мной старушка склонила голову как для молитвы. Вскоре она принялась похрапывать. Викарий начал проповедь, зачитав «Отче наш» из толстой Библии, которая всегда лежала на мраморной кафедре. На словах «но избави нас от лукавого» он остановился и тяжело задышал в микрофон. Он заговорил шепотом и повторил эту строчку несколько раз, делая паузу после каждого слова и повышая голос с каждым повторением, пока не выкрикнул в микрофон: «НО ИЗБАВИ НАС ОТ ЛУКАВОГО!»
Задремавшая старушка вздрогнула, огляделась и снова уронила голову на грудь.
— Мы часто обращаемся к Господу с просьбой избавить нас от лукавого, — сказал викарий. — И правильно делаем. Но мы также должны понимать, что часто сами навлекаем на себя невообразимое зло. Что делает сам человек, чтобы избавить себя от ужасного зла? Почему он всегда рассчитывает на Господа, а сам творит зло своими же руками? Почему мы перестали думать о зле, что сами приносим в этот мир? Этот список бесконечен, но позвольте напомнить хотя бы несколько пунктов: супружеская измена, лень, зависть, ревность, обида, гнев, пьянство…
Викарий скользил взглядом по рядам. На слове «пьянство» его глаза остановились на мне, будто он знал что-то обо мне и разгадал мой секрет. Он пристально посмотрел на меня; наверно, хотел, чтобы мое сердце дрогнуло. Я медленно покачал головой, как, по моему разумению, должны были делать праведники, услышав о грехах человечества.
Дело в том, что я не пьяница. Я пью совсем немного. Бывает, по несколько месяцев не беру в рот ни капли алкоголя, даже одного бокала вина. Чтобы сосчитать, сколько раз в жизни я бывал по-настоящему пьян, хватит пальцев одной руки. Впервые напился еще подростком. Отец каждый вечер посылал меня за свежим пальмовым вином в тыквенной бутыли. Дотун часто ходил со мной. По пути домой мы отпивали немного вина, а потом жевали сырые листья джута, чтобы избавиться от запаха. Однажды мы решили выпить всю бутылку и наврать отцу, что на нас напали бродяги и отняли вино. Больше отец нас за вином не посылал.
Муми рассказывала, что мы с Дотуном шли по улице пьяные, били в тыкву-горлянку, как в барабан, и распевали церковные псалмы. Мы прошли мимо нашего дома и отправились в соседний квартал, призывая заблудшие души покаяться. Муми во всем винила отца, сказала, мол, нечего посылать детей за вином. Отец винил мать — мол, вырастила слабаков, которые даже пить не умеют. Они спорили об этом целый год, то забывали, то снова вспоминали в самый неожиданный момент, и муми начинала кричать, а Баба — угрюмо молчать.
Каждый день в течение недели муми била нас палкой и с каждым ударом заставляла поклясться, что до самой смерти мы не притронемся к спиртному. Мне досталось вдвое больше ударов, чем Дотуну, потому что я первенец, ее опора и от меня ждали большего. На следующей неделе я впервые попробовал пиво. Тогда отец пиво не пил, и муми не знала, как оно пахнет. Мы с Дотуном наливали пиво в пластиковые стаканчики и пили прямо у муми под носом, притворяясь, что пьем солод.
В то воскресенье на службе я записал в блокнот, что надо купить ящик пива к следующему приезду Дотуна. Через пару недель он должен был
