Желанная страна - Харпер Ли
Удовлетворительного объяснения сверхчувственному восприятию не существует. Никто не может дать рациональное объяснение внезапному выздоровлению дедушки. Оно просто произошло и все. Остается только диву даваться.
Любовь преображает. Почему, когда мы ищем цитату, то чаще находим ее не в Библии или у Шекспира, а в «Дон Кихоте»? Потому что горячо любивший жизнь Сервантес обессмертил все тонкости жизни. Почему, заслышав «Мессию», мы останавливаемся послушать, хотя помним наизусть каждую строфу? Потому что каждая нота этого шедевра рождена любовью к Богу, и мы это слышим.
Попробуйте провести эксперимент: заманите к себе (если получится) человека, на дух не переносящего барочную музыку, поставьте ему любую часть «Семелы» и наблюдайте, как вежливое внимание гостя невольно поменяется на сосредоточенное, и ваш пленник превратится в пленника Генделя. Алчность не помогла создать ни одного хорошего романа. Ненависть не помогла написать «Рождение Венеры». Зависть не помогла установить, что квадрат длины гипотенузы равен сумме квадратов длин катетов. Любое творение человеческого разума, выдержавшее трепку временем, рождено любовью – любовью к чему-то или кому-то. Любить можно даже математику.
История содержит бесчисленное количество примеров силы любви, но ни один не сравнится с трансформацией ворчливого святого Павла. Он написал о любви, поделившись с нами чудом. Вы только послушайте:
«Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий.
Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, – то я ничто».
Мы старались изо всех сил следовать примеру святого Павла, но даже наши лучшие дела близко не стоят рядом.
Любовь очищает. Страдания еще никого не очистили. Страдания всего лишь усиливают корыстные побуждения внутри нас. Зато любой акт любви, даже самый маленький, ослабляет хватку тревожности, позволяет попробовать на вкус будущее, разжимает тиски страха. Любовь, как и добродетель, не является наградой сама по себе. Награда любви – это покой в душе, а покой в душе гасит необузданные желания.
Хлеб со шкварками
(«Поваренная книга художников и писателей», 1961 г.)
Сначала поймайте свинью. Затем отвезите ее на ближайшую скотобойню. То, что получите, запеките в печи. Отделите твердый жир, остальное выбросьте. Зажарьте жир, сцедите жидкость, не давая ей застыть, и смешайте остаток (под названием «шкварки») с остальными ингредиентами:
• 1,5 чашки белой муки мокрого помола
• 1 чайная ложка соли
• 1 чайная ложкая разрыхлителя для теста
• 1 яйцо
• 1 чашка молока
Выпекайте в сильно нагретой духовке до коричневой корочки (около 15 минут).
Результат: один каравай хлеба со шкварками для шести человек.
Общие расходы: около 250 долларов в зависимости от размеров свиньи.
Некоторые историки считают, что Конфедерация не устояла только из-за этого рецепта.
Мое рождество
(«Макколлс», 1961 г.)
Несколько лет назад я жила в Нью-Йорке и работала в авиакомпании. По этой причине я никогда не уезжала на Рождество домой в Алабаму. Иногда даже выходной не удавалось выкроить. У оторванного от дома южанина Рождество в Нью-Йорке нередко вызывает меланхолию – не потому, что окружение сильно отличается от домашнего, но наоборот, потому что оно до боли знакомо: покупатели в Нью-Йорке снуют с таким же целеустремленным видом, как и медлительные южане; оркестры Армии спасения и святочные гимны одинаковы в любой точке мира; в это время года улицы Нью-Йорка мокро блестят под моросящим «фермерским» дождиком, который напитывает влагой зимние поля Алабамы.
Мне казалось, что я скучаю по домашнему Рождеству. На самом деле я скучала по воспоминаниям о давно умерших стариках, о доме моих дедушки и бабушки, полном двоюродных братьев и сестер, о смилаксе и остролисте. Я скучала по топоту охотничьих сапог и внезапным порывам холодного воздуха, проникающего в распахнутые двери, чтобы разбавить аромат сосновой хвои и устричного соуса. Скучала по по добродетельной мине своего брата вечером накануне Рождества, по гимну «Радуйся, мир!»[47] в басовитом, как жужжание шмеля, отцовском исполнении.
В Нью-Йорке я обычно проводила этот день или его остаток с близкими друзьями на Манхэттене – время от времени процветающей молодой четой. Время от времени, потому что глава семейства зарабатывал на жизнь ненадежным ремеслом – писательством. Это был интересный подвижный человек с единственным недостатком – он чрезмерно увлекался каламбурами. Ему была присуща черта, любопытная не только для писателя, но для любого молодого человека, отягощенного семейством, – бесстрашный оптимизм, причем вел он себя не по принципу «достаточно как следует захотеть, и все сбудется», но, заметив досягаемую цель, бесстрашно шел к ней, невзирая на риски. У друзей порой перехватывало дух от его отваги. Кто, находясь в таких, как он, обстоятельствах, осмелился бы купить таунхаус на Манхэттене? Затею помогла успешно осуществить ловкая тактика. В то время как большинство молодых людей только мечтают о подобных вещах, он превратил мечту в действительность и удовлетворил тягу южанина к обзаведению личными владениями. В Нью-Йорк он приехал с юго-запада, в характерной для уроженцев этих мест манере нашел на востоке самую красивую девушку и немедленно на ней женился.
У его супруги, небесного, бесконечно женственного создания, родилось двое крепких сыновей, которые, подрастая, обнаружили, что их хрупкая на вид мама обладает на редкость твердым характером. Сила ее любви не знала границ, она часами стояла на кухне, выпекая черные вязкие лакомства для родных и друзей.
Эта пара была красива, чиста душой и телом и вела чрезвычайно активную жизнь, доставлявшую ей массу удовольствия. Меня влекли к ним любовь и общие интересы – между нами циркулировал бесконечный поток рукописей, нам нравились одни и те же театральные постановки, фильмы и музыка, мы смеялись одним и тем же шуткам, а смеялись мы в те дни очень часто.
Встреча Рождества проходила без премудростей. Мы ограничивали подарки грошовыми затратами, выдумкой и состязанием в вычурности. Кому придет в голову самая сногсшибательная идея? Настоящее Рождество – удел ребятни, я полностью разделяла эту мысль, потому что давным-давно перестала видеть в нем что-либо, кроме детского праздника. Для меня Рождество превратилось в воспоминание о дорогих моему сердцу стариках и опустевших комнатах, нечто, похороненное вместе с прошлым, которое раз в год подвергалось вялым болезненным попыткам реанимации.
Но однажды Рождество получилось не таким, как обычно. Мне повезло получить
