Среди людей - Ислам Иманалиевич Ханипаев
– Данила?
– Норм, – отвечаю я.
– Тогда мы начинаем. Первый раунд. Вальтер, пять минут. – Учитель жестом приглашает его в центр, а сам, пятясь, единолично занимает стол немногим поодаль по центру.
Вальтер, оскалившись, подмигивает друзьям, хрустит пальцами. А я…
Я флажок, развевающийся на ветру. Я стрекоза на листе дуба. Я буек во время штиля. Я спокоен.
– Признаю, у тебя есть яйца, – он тычет в меня пальцем. – Знаете, сегодня утром этот парень вынес меня. Я недооценил тебя, тормознутый, и облажался. А ты… блеющее, заикающееся существо, умудрился родить из своего рта несколько неплохих доводов. Знаешь, ну и хуй с ним. – Зал, завороженно наблюдавший за ним, перешептывается, услышав то самое слово. Минус два балла. Прекрасно, закапывай себя сам. – Ты победил, признаю перед всеми. Но там были дебаты. Кучка аристократов. О, стих получился, – усмехается он, глядя на нахмуренного Дмитрия Наумовича. – Ты победил на «Светлой стороне» – там, где есть правила. Где можно попить чай, показать свой интеллект. А тут – мой дом, чувак. Я живу на темной стороне. Понимаешь? Ты в ебаном викторианском замке, надрезаешь ножом себе креветку и смотришь в окно, а там я – в переулке напротив жру то, что найду в мусорном баке.
В гребаном гетто, маменькин сынок.
Загляни в штанишки, есть уже пушок?
Неприятно. Он должен спорить со мной о теме, а не о маме. Козел. Надо оставаться спокойным.
– Ой, я тебя задел? Вижу по глазам. Дело в штанах или насчет мамы? Знаешь, че я подумал:
Дебаты нужны как минимум для тебя.
Потому что говорить не научили ни хуя!
Я смотрю на отца. Отец смотрит на меня.
Никто не понимает, только мы, что значат эти слова.
– Куда смотрели родаки, когда тебя пустили к нам? В нормальное общество. Бля, откуда ты вообще взялся такой недоносок? Как ты общаешься с друзьями?
Э-э-э? Бе-е-е? Ме-е-е?
О, я понял, у тебя же нет друзей!
Ходил по колледжу как зомби.
И молчал, как будто пломба в жопе.
Зависсавин вис то там, то тут.
Я лично видел, как ты смотрел на Карину пять минут!
Хоть засунул бы руку в штаны, я бы понял.
Но нет. Ты. Просто. Смотрел и потел. Как извращенец. Как псих. Пускал слюнки.
Ты пиздец странный.
Карина смотрит. Больно. Тошно. Стыдно.
– Поэтому и говорю. Вот для таких, как ты, и нужны дебаты. Чтобы общались как нормальные люди, чтобы не вели себя как извращенцы-дегенераты. Сука, ты что, не понимаешь? Ты же буквально против вещи, которая может сделать из тебя человека! Я все, – завершает он и отступает в свой угол, а затем останавливается. – А, нет. Есть еще время?
– Минута, – выдавливает явно поникший учитель.
– Я ошибся. Ты не одинок. У тебя появился друг – Маугли. Я все не понимал, на кой хер ты ему сдался. И вот только что у меня появилась теория: слабые ищут тех, кто слабее, чтобы на фоне них выглядеть круто. Ты просто его придаток. Чтобы телки смотрели на вас и понимали, что на твоем фоне он принц. Черный принц!
Джамал бы на это ответил «шутка за сто», а я промолчу. Я и сам не понимаю, зачем я хоть кому-нибудь в этом мире.
– Видимо, для этого ты ему и нужен. Но даже сейчас я его тут не вижу. Маугли, где ты? – обращается Вальтер в зал. – Даже он тебя кинул. Потому что понял, что ты ебаный слизняк. Ни хуя собой не представляешь, малец.
– Время.
– Но даже если наступить, неприятно будет, пиздец, – завершает он мысль, стреляет в меня из пальцев, задувает дым и отходит в угол.
Теперь я. Теперь буду я.
Терпел я. Намутил я. Сам.
Сам себя сюда занес.
Попал в замес.
И под откос.
– Данила…
Состав сошел с рельсов.
Сбили всю спесь.
– Данила?
Данилы нет. Он в домике. Где все хорошо.
Где папа маму любит. И все любят его.
Победителя драконов, Данилку своего.
Где за дверью – ничего.
Что в подъезде? Кто там? Кто на ступеньках?
Кто-то умоляет на коленках:
Даник, любимый. Принеси маме телефон.
ПРИНЕСИ МАМЕ ТЕЛЕФОН!
– Вот вам подтверждение! Говорил же, завис на ровном месте, – ржет Вальтер. – Я сделал все, что мог. Заверните тело. Отправьте прямо в морг.
– Прекрати, Тарасов! – рявкает учитель, встав из-за стола.
Он идет ко мне, а я ухожу. Убегаю.
Не беда. То, что я трус, все и так знали.
Да, слезы текут, и, видимо, я плачу.
Но слезы унижения не так уж сильно ранят.
– Данила! – кричит учитель мне вслед и, как и я, разрезая футбольную площадку, идет за мной. Нагоняет ровно в центральном кругу.
Я бы побежал, но не могу.
Ноги не бегут.
– Стой, пожалуйста. – Не слушаю. Иду. – Да подожди ты!
Останавливаюсь. Не потому, что он просит, а потому, что задыхаюсь. Потому что не хватает воздуха.
– Где ингалятор?
Мотаю головой.
– Забыл?
Опять мотаю.
– Скажи мне, как тебе помочь.
ПРОШЛА АСТМА! СУКА, ЧУДОМ ИСЦЕЛИЛСЯ! ЗНАЛ БЫ, ЕСЛИ БЫ БЫЛ РЯДОМ!
Не говоря ничего, я сажусь на корточки, опускаю голову вниз и дышу. Он кладет мне руку на плечо, но я от нее сразу отбиваюсь.
– Прости… я… как… что делать?
– Норм… – выдавливаю из себя.
– Валера не прав. Я поговорю с ним.
– Он прав во всем! – Встаю на ноги, пытаюсь уйти. – В каждом слове! И псих. И лох. Лучше б сдох!
– Сын, не говори такое. – Он идет за мной. – Ты нормальный. Самый обычный. Тебе просто нужно больше времени, чтобы привыкнуть к новому месту. И новым людям.
– Да не хочу я привыкать! – кричу я, снова к нему развернувшись. – Мы тут из-за тебя! Я тут, чтобы стать твоим балластом! – говорю я. Он замирает. – Как будто ты не знаешь! Я вагончик с говном, который рано или поздно придется прикрутить к твоей машине. Вот кто я.
