Полуночно-синий - Симоне ван дер Влюхт

Он кивает.

– У разных учителей. Год у одного, два у другого, потом еще год у третьего. С одной стороны, это было очень утомительно, но с другой – я овладел различными техниками. Так что смог выработать свой собственный стиль.

– Потому что ты не был скован какой-то одной манерой письма.

– Вот именно. А что привело тебя в этот город, Катрейн Барентсдохтер? – Йоханнес садится за стол, и я следую его примеру.

– Поиск работы. Маттиас говорил, что у его брата найдется для меня место, к нему я скоро и отправлюсь.

Йоханнес ничего не отвечает, а лишь смотрит на меня задумчиво. Мне становится не по себе, я несколько раз отвожу взгляд, а потом смотрю ему прямо в глаза.

– В чем дело?

Испугавшись моей прямолинейности, он откидывается на спинку стула.

– Нет, ничего. Прости, что так пристально разглядывал тебя. Просто ты мне кое-кого напоминаешь.

– Вот как?

– Но при ближайшем рассмотрении сходство не такое уж и сильное. Ты гораздо красивее.

Я невзначай бросаю на Йоханнеса беглый взгляд, но, кажется, он и не думает со мной флиртовать. Лицо у него серьезное, даже слегка озабоченное. Он поднимает глаза, когда через одну из дверей в обеденный зал входит молодая женщина, светловолосая и довольно крупная, с удивительно бледной кожей.

– Это моя жена Катарина, – представляет ее Йоханнес. – Катарина, это Катрейн, подруга Маттиаса.

Насколько приветливо и непринужденно меня встретили мать с сыном, настолько же холодно здоровается со мной Катарина. Она равнодушно оглядывает меня с головы до ног и слегка кивает. Затем переводит взгляд на Йоханнеса и молча смотрит на него.

Тот встает, и на лице его появляется выражение неловкости.

– Ну что, Катрейн, я надеюсь, что тебе удастся получить место. Скоро узнаем. Вещи свои ты, должно быть, оставишь у себя в комнате?

Я киваю.

– Скорее всего, я проведу у вас еще одну ночь. Маттиас сегодня тоже приедет. Он оплатит счет.

– Вот уж о чем я не беспокоюсь. С семьей ван Нюландт мы знакомы давным-давно. Ты знаешь дорогу? Это недалеко. Нужно пересечь Рыночную площадь, пройти вдоль канала Зернового рынка, и вот ты уже на набережной Гейр. Удачи!

Он кивает мне и быстро уходит вглубь трактира. Катарина смотрит ему вслед, затем еще раз бросает быстрый взгляд на меня и уходит, не сказав ни слова.

Пожав плечами, я выхожу из трактира. Едва оказавшись на площади, я чувствую, как на меня обрушивается гам рыночной торговли. Я медленно пересекаю площадь и по берегу канала Зернового рынка иду к Гейр.

Спрашиваю у одного из прохожих, где находится дом ван Нюландта. Тот вынимает белую трубку изо рта и указывает ее концом на участок набережной.

– Там, где сейчас загружают плоскодонку.

Я удивлена, потому что ожидала увидеть солидный дом, но оказывается, что брат Адриана владеет лавкой. На откинутых прилавках выставлена глиняная посуда. Два молодых человека несут сундук, чтобы погрузить его в лодку. Пропустив их, я открываю дверь. О моем приходе оповещает резкий звон колокольчика. Войдя внутрь, я сразу оказываюсь среди стеллажей, доверху забитых мисками, кувшинами и кружками. На полках нет свободного места: все занято как простой коричневой керамикой, так и разноцветными блюдами из майолики и делфтским фаянсом. К одному из стеллажей прислонена приставная лестница, а на ней человек – он тянется рукой к блюду и никак не может его достать. Вот он вытягивается еще дальше, и лестница начинает пошатываться. Я бросаюсь к лестнице, чтобы поддержать ее.

– Благодарю вас.

С этими словами он смотрит вниз на меня и тут же меняется в лице. Он медленно спускается, держа ярко расписанное блюдо под мышкой.

– Вы господин Эверт ван Нюландт? – Я задаю этот вопрос для приличия, нисколько не сомневаясь в ответе. Мужчина, которого я вижу перед собой, гораздо старше и немного полнее Маттиаса, но у него такие же голубые глаза и абсолютно такой же профиль, как у младшего брата, если не считать намечающегося второго подбородка.

– Да, с кем имею честь? – Теперь он стоит прямо напротив, и я замечаю, что он всего лишь на полголовы выше меня.

– Меня зовут Катрейн Барентсдохтер. Меня прислал ваш брат Адриан. – И без дальнейших слов я протягиваю ему письмо Адриана.

Эверт ван Нюландт разворачивает его и читает.

– Вы ищете место.

– Да. – Он производит впечатление человека немногословного, так что и я ограничиваюсь лишь самыми необходимыми фразами.

– Я и вправду говорил ему, что не отказался бы от помощника. Но речь шла не о женщине.

Я удивленно поднимаю брови.

– Отчего же?

– Хороший вопрос. Не потому, что женщины такую работу выполнять не могут, проблема не в этом. У вас есть образование?

– Не то чтобы. Зато много опыта.

– Так я и думал. Ну что ж, посмотрим. В письме сказано, что вы занимались ведением домашнего хозяйства, а также умеете рисовать.

– Да, все верно. Когда время позволяет.

– Вы научились сами? Без наставника?

– Да, я родилась в семье фермера. Умения доить корову и варить сыр моими родителями ценились гораздо выше рисования.

Он смеется.

– Вы пишете на холсте?

– Вообще-то обычно по дереву или керамике. Дома я для собственного удовольствия расписывала шкафы, столы, а иногда тарелки и кувшины. В какой-то момент начала делать это на заказ. Вот только из-за остальной работы на ферме у меня было не так много времени.

Эверт слушает меня внимательно. После паузы я осторожно спрашиваю, как мои упражнения в живописи связаны с местом, которое я желала бы получить. Эверт смотрит на меня с удивлением.

– Самым прямым образом, – отвечает он. – Не страшно, что вы нигде не учились, главное, что у вас, судя по всему, есть талант. Для меня это гораздо важнее. Талант и любовь к этому занятию. Интересно, как вы справитесь с керамикой.

Сначала я ничего не понимаю, а потом до меня начинает доходить:

– То есть вы ищете человека на роспись фаянса?

– Да, мужчину или женщину. Все зависит от того, насколько вы искусны. Писать на холсте – одно дело, а на пористой керамике совсем другое. Первым делом мы, конечно, устроим испытание.

– Хорошо, – говорю я. – Разумеется.

Художественная мастерская расположена в дальней части дома, за лавкой. А еще дальше – помещение для обжига. Двери в него открыты, и пока я иду за Эвертом, я чувствую, как меня обдает жаром от печей. В комнате, где расписывают посуду, работают три человека, один взрослый мужчина и два молодых парня. Когда я вхожу, они отрываются от работы